Герберт спенсер развитие политических учреждений



страница15/25
Дата25.08.2017
Размер1,5 Mb.
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   25

Когда врожденное стремление противиться подчинению – сильно, мы находим сохраненной нецентрализованную политическую организацию, несмотря на военные действия, стремящиеся к установлению прочного главенства. Нагасы «не признают среди себя короля и смеются над идеей о такой особе у других; их деревни в постоянной вражде»; «каждый господин самому себе, – его страсти и склонности ограничиваются только степенью его физической силы». Затем мы находим далее, что «мелкие споры и раздоры относительно собственности решаются советом стариков; тяжущиеся охотно подчиняются их приговору. Но, правильно говоря, в общине Нага нет и тени постоянной власти, и кажется удивительным, что этот недостаток правления не влечет никаких заметных ступеней анархии или замешательства. Точно также среди народов близкого типа, каковы многие воинственные племена Северной Америки. Говоря вообще об этих индейцах, Шулькрафт замечает, что «все они хотят управлять, но не быть управляемыми. Каждый индеец думает, что имеет право делать то, что ему нравится, и что нет человека лучше его самого; он будет бороться прежде, чем поступится тем, что считает правым». Он приводит для примера команчей, о которых замечено, что «демократический принцип сильно вкоренился в них», и что для целей управления у них собираются «публичные советы через правильные промежутки в течение года». Далее мы читаем: что в провинциях древней Центральной Америки существовало несколько более передовых обществ, хотя и воинственных, но ревниво оберегающихся против монополизации власти. Правительство состояло из избирательного совета старых людей, которые назначали военачальника и «если этот военачальник обвинялся в злоумышлениях против общественного благосостояния или в намерениях удержать высшую власть в своих руках, он сурово предавался смерти советом».

Хотя особенности характера, которые таким образом привели некоторые известные роды людей к порождению сложного политического главенства в ранние стадии развития, – были врожденными, однако мы не совсем лишены возможности найти ключ к тем условиям, которые сделали эти свойства врожденными; и теперь будет полезно обозреть их, с целью дальнейшего их истолкования. Команчи и родственные трибы, жившие вокруг малыми группами, деятельные и искусные наездники, стояли в течение долгого периода в таких условиях, которые делали трудным подчинение одного лица другому. Здесь было причиной одно, а у нагасов другое. «Они жили на суровых и недоступных горных вершинах», и их деревни «лепились на гребнях хребтов». Чрезвычайно наглядным указанием на то же самое служит случайное замечание капитана Бертона, что в Африке, как и в Азии, существуют три различные формы правления: военный деспотизм, феодальные монархии и грубые республики; эти республики образовались «племенами Бедуинов, горным народом и лесными расами». Имена этих последних показывают, что они жили в областях, которые, замедляя своим физическим характером централизованные формы правления, благоприятствовали более широким формам правления и менее выраженному политическому подчинению, сопровождающему их.

Эти факты, понятно, имеют отношение к некоторым другим фактам, с которыми они связаны. Мы уже наглядно показали, что обширные сообщества сравнительно легко образуются в странах, все части которых могут без труда сообщаться между собой, а вся страна имеет в то же время ограждения, выход через которые труден; наоборот, образование больших обществ встречает препятствия или очень замедляется трудностями сообщения в занятой области и легкостью ухода из не. Но, как мы видим теперь, эти условия препятствуют не только политическому объединению (интеграции) в его первоначальном направлении, т.е. В увеличении массы, но они же служат препятствием к развитию более сплачивающихся форм управления. То, что замедляет политическое уплотнение, замедляет также концентрацию политической власти.

Истина, которая в этом случае, однако, главным образом, до нас касается, состоит в том, что постоянное присутствие одного или другого рода этих условий воспитывает характер, которому соответствует или централизованный или более широкий вид политической организации. Существование, в течение ряда поколений, в области, где возник деспотический контроль, производит соответственный ти натур, отчасти ежедневными привычками, отчасти переживанием тех, которые наиболее приспособлены для жизни при таком контроле. Наоборот, в области, благоприятствующей сохранению маленькими группами их независимости, является укрепление, в течение постепенных периодов, чувств, враждебных стеснению, ибо, кроме того, что эти чувства упражняются во всех, благодаря тем сопротивлениям, которые людям приходится совершать время от времени против попыток подчинить их, но, в среднем выводе, те, которые наиболее упорно сопротивляются, суть именно те, которые, сохранив свою независимость и передав свой характер потомству, определили племенной характер. Обозрев таким образом действие внутренних и внешних факторов, игравших роль в простых группах, мы поймем, как они кооперировали, когда, путем выселения или иным образом, такие племена попадали в условия, благоприятствующие росту обширных обществ.

Самое лучшее начать истолкование этого, приведя сперва пример нецивилизованного народа с описанным характером, который показывал бы, что происходит и в настоящее время, если образуется объединение малых групп в большую.

Ирокезские нации, состоящие из многих племен, бывших предварительно враждебными друг другу, защищались каждая сама по себе против европейских завоевателей. Соединение с этой целью этих пяти (а под конец шести) наций требовало признания равенства власти между ними, так как прочное согласие не было бы достигнуто, если бы требовалось, чтобы некоторые подразделения были подчинены другим. Группы кооперировали, подразумевая, что их «права, привилегии и обязанности» должны быть одинаковы. Хотя число постоянных и наследственных сачемов, назначаемых соответственными нациями, для образования великого совета, было различно, однако голоса различных наций были равны. Отбрасывая частности организации, мы, во-первых, заметим, что несмотря на войны, которые вел этот союз, его конституция оставалась постоянной для многих поколений 0 не возникало верховной индивидуальности; во-вторых, это равенство власти между группами существовало вместе с неравенством внутри каждой группы: народ не имел участия в своем управлении.

Таким образом, мы имеем путеводную нить к генезису тех сложных главенств, с которыми нас знакомит древняя история. Мы получили возможность видеть, как в одном и том же обществе начали существовать одновременно некоторые учреждения деспотического сорта рядом с другими учреждениями, относящимися по наружности к роду учреждений, основанных на начале равенства и часто смешиваемых со свободными учреждениями. Припомним древнюю жизнь тех ранних европейских народов, которые развили эту форму управления.

В течение бродячей пастушеской жизни, укрепилось подчинение простому главе, выросшее естественно из родительской власти. Несогласный член какой-нибудь группы должен был или подчиниться власти, под которой он вырос, или, сбросив свое иго, покинут группу и остаться лицом к лицу с теми опасностями, которым подвергнута беззащитная жизнь среди пустыни. Установление этого подчинения усилилось переживанием тех групп, в которых оно было наиболее сильно, так как при столкновениях групп естественно должны были исчезать сразу меньшие по размеру и менее способные к деятельной кооперации. Но теперь, к тому факту, что в таких семьях и родах условия укрепили подчинение отцу и патриарху, должен быть добавлен упомянутый выше факт, что те же условия усиливали чувство свободы в отношениях между племенами. Упражнять одному из них над другими свою власть было трудно вследствие широкой разбросанности и значительной подвижности; а при успешном противодействии внешнему подчинению или завоеванию, через бесчисленные поколения проходила тенденция ненавидеть и сопротивляться всякому чуждому авторитету, который казался способным упрочиться.

Когда группы, дисциплинированные таким образом, соединяются, – то примут ли они ту или другую форму политической организации, это зависит частью, как это уже предполагалось, от условий, в какие они попадают. Даже если бы мы отбросили различия между Монголами, Семитами и Арианами, различия, установившиеся в доисторическое время по причинам, нам неизвестным, и даже, если бы было достигнуто в них полное подобие характера путем продолжительной непрерывности пастушеского образа жизни, – то и при всем этом, однако, более обширные общества, образовавшиеся посредством соединения этих небольших групп, могли бы быть тождественны по типу только при тождественных условиях. Эти, вероятно, и объясняется, почему Монголы и Семиты, в тех местностях, где они селились и размножались, не могли поддержать автономии своих орд после их соединения и развить проистекающих из этого учреждений. Даже Ариане, у которых главным образом возникали наименее концентрированные формы политического управления, могут служить нам в этом случае иллюстрацией. Унаследовав вначале вообще все те умственные черты, которые зародились впервые во время их пребывания в Гинду-Ку и соседних с ним местностях, – различные части расы развити различные учреждения и соответствующие характеры. Те из них, которые рассеялись по долинам Индии, где большое плодородие дало возможность развиться многолюдному населению, контроль над которым не встречал небольших физических препятствий, – те утратили свою природную независимость и не развили политических систем, подобных тем, какие явились у их западных сородичей под влиянием условий, благоприятствующих сохранению первоначального характера.

Вывод из этого, следовательно, таков: там, где группы патриархального типа попадают в такие области, которые дают возможность населению увеличиваться в значительной степени, но природа которых препятствует централизации власти, – там возникает сложное политическое главенство, поддерживаемое при помощи двух факторов – независимости местных групп и необходимости соединения во время войны. Рассмотрим несколько примеров.



На острове Крите находятся многочисленные возвышенные горные долины, отличающиеся своими хорошими пастбищами, а также и много мест, удобных для укрепления: развалины, находимые на них, доказывают нам, что древние жители умели пользоваться ими. То же самое видим мы и на материке Греции. Сложная горная система разрезает этот материк на отдельные части и делает затруднительным доступ к каждой из них. Особенно резко это выражено на Пелопонезе и всего более в части, занимаемой Спартанцами. Было уже замечено, что государство, занимавшее оба склона Тайгета, имело настолько силы, что могло быть гоподином всего полуострова: «это Акрополис Пелопонеза, подобно тому, как сам Пелопонез составляет Акрополис для всей остальной Греции».

Когда над первоначальными жителями пронеслись последовательные волны Эллинского завоевания, эти завоеватели принесли с собой типы характера и организации, свойственные Арианам и проявляющие те соединенные черты, которые мы описали выше. Такой народ, обладающий такой страной, неизбежно распадается с течением времени «на столько независимых кланов, на сколько долин и округов горные цепи делят самую страну». Результатом разделения было отчуждение; так что люди, разобщенные друг с другом, делались чуждыми, а затем даже и врагами. В ранний период Греческой истории кланы, занимавшие селения, расположенные в горах, так части совершали набеги друг на друга, что насаждение фруктовых деревьев считалось у них даром потраченным трудом. У них было государство, подобное тем, которые в настоящее время можно видеть у Индианских племен, живущих в гористых местностях, как, например, у Нагасов. Хотя и сохраняя предание об общем происхождении и выражая верноподданничество старшему в роде, как представителю патриархальной власти, народ, разбросанный таким образом по области, которая по природе своей разобщала даже и прилежащие одна к другой небольшие группы, а тем более отдаленные скопления групп, возникающие с течением цивилизации – неизбежно должен был разобщиться и в управлении: сохранение подчинения одному общему главе, делалось все более и более трудным, и только подчинение местным главам могло поддерживаться. Кроме того, при таких условиях здесь должно было возникнуть усиление причин, вызывающих неповиновение, одновременно с увеличением трудностей поддержать подчиненность. Когда различные ветви одного общего семейства рассеиваются по местностям, до такой степени отчужденным одна от другой, что сношения между ними становятся затруднительны, то их отдельные истории и порядок наследования их отдельных политических глав делаются неизвестными или только отчасти известными этим разделившимся ветвям, и притязания на верховенство то со стороны одного местного главы, то другого, – очевидно будут оспариваемы. Если мы обратим внимание на тот факт, что даже и в таких оседлых обществах, у которых имелись летописи, существовали постоянные столкновения за право наследования, и что даже и в наше время очень часто разбираются тяжбы по наследованию титулов и собственности, то мы должны будем заключить, что в том состоянии, в каком находились древние греки, трудность установления законности общего главенства при желании утверждения независимости и при способности к поддержанию ее неизбежно вела за собой разделения на многочисленные местные главенства. И действительно, при условиях, различных в каждой данной местности, расщепление более обширных управлений на менее обширные происходило в различных пределах, также как могло происходить в некоторых случаях и обратное, т.е. новое образование более обширных управлений или расширение меньших. Но говоря вообще, при таких условиях должна была явиться наклонность к образованию небольших независимых групп, большинство которых должно было носить на себе тип патриархальной организации. Из этого очевидно следует упадок таких царств, о которых упоминается в Илиаде. Так Грот пишет: «Чем более мы приближаемся к исторической Греции, тем больше мы убеждаемся в том (за исключением Спарты), что первобытный, наследственный неответственный монарх, соединяющий в себе все функции управления, перестал уже царствовать»004.

Но теперь что же должно произойти в том случае, когда всем этим кланам общего происхождения, сделавшимся с течением времени независимыми и враждебными друг к другу, одновременно начинает угрожать опасность от врагов. Которые им или совершенно чужды, или находятся с ними в весьма отдаленной степени родства? Чаще всего бывает так, что они стараются забыть различия, существующие между ними, и начинают действовать совместно в видах своей защиты. Но на каких условиях будут они так действовать? Соединенные действия даже и у дружественных групп будут затрудняться в том случае, если которая-нибудь из них будет изъявлять притязания на верховенство; группы же враждебно настроенные одна к другой могут действовать совместно только при условии полного равенства между собой. План общей защиты, следовательно, будет вырабатываться в собрании, составленном из политических глав небольших, кооперирующих обществ; если такая кооперация для защиты будет продолжена или вследствие успешных действий перейдет в кооперацию для нападения, то такое временное, контролирующее собрание будет стремиться к тому, чтобы сделаться постоянной властью над всеми небольшими обществами. Специальные свойства такого политического главенства будут, конечно, изменяться сообразно обстоятельствам. Там, где традиции соединенных кланов допускают признание какого-нибудь одного вождя, как неопределенного представителя первобытного патриарха или героя, от которого все они ведут свое происхождение, там он будет пользоваться преимуществами и более высокой властью, сравнительно с другими вождями. Там же, где права, основанные на происхождении, будут оспариваться, там личные, более высокие достоинства или избрание будут служить мерилом того, какой из членов сложного главенства должен получить перевес над другими. Если же власть вождя в среде каждой из составляющих групп является неограниченной, соединение таких вождей даст нам замкнутую олигархию; замкнутость этой последней будет уменьшаться, соответственно тому как будет уменьшаться признание власти каждого вождя в отдельности, – признание, обусловленное степенью родства с предком божеского или полубожеского происхождения. В тех случаях, когда станет появляться примесь многочисленных чужеземцев, не стоящих в отношении подчинения ни к одному из глав этих составляющих групп, в этих случаях могут иметь место такие влияния, которые будут стремиться к еще большему расширению олигархии.

Таково, как мы можем заключить, было происхождение тех сложных политических главенств Греческого государства, которые существовали в начале исторического периода. На Крите, где наблюдалось переживание традиции первобытного царства, но где разбросанность и подразделение классов вызвали такие условия, что «различные города открыто продолжали свои раздоры», там существовали «патрицианские семейства, производящие свои права от самых ранних периодов царского правления»; эти семейства продолжали «держать в своих руках администрацию». В Коринфе линия Гераклидских царей, переходя постепенно через ряд имен, не имеющих значения, заменяется олигархией так называемых Бакхиадов… Лица, носящие это имя, считались потоками Гераклидов, и составляли правящее сословие в городе. То же самое было и в Мегаре. По словам предания, такое положение дел возникло вследствие соединения многих селений, занятых родственными племенами, которые, в начале, находясь во вражде с Коринфом, по всей вероятности впоследствии, при продолжении этого антагонизма, окрепли в независимое государство. То же самое в начале исторического периода было в Сикионе и других местностях. Хотя в Спарте мы имеем дело с переживанием царской власти в аномальной форме, – однако, соединенные представители первобытного царя, продолжавшие пользоваться уважением вследствие сохранения традиции об их божеском происхождении, выделялись очень незначительно среди членов правящей олигархии и сохранили только некоторые прерогативы своего положения. И хотя верно то, что на самой ранней, доступной для исторического исследования, ступени, Спартанская олигархия не представляла такой формы, которая могла бы сама собою возникнуть вследствие соединения глав кланов для кооперации во время войны, и хотя она сделалась избирательной в среде ограниченного числа лиц, – однако тот факт, что мерилом избрания служили года (60 лет), как нельзя более гармонирует с мнением, что такая олигархия состояла вначале из глав соединяющихся групп, а эти главы были всегда старшими сыновьями старейших; и далее, что эти группы вместе с их главами, описываемые «как самые необузданные из Греков», в до-Ликургово время достигли единения путем непрерывной воинственной жизни, которая отличала их от всех прочих005.

Римская история доставляет нам пример возникновения сложного главенства при условиях, которые хотя отчасти и отличались от тех, которые имели место у Греков, но тем не менее были родственны им в основных чертах. С самого раннего, известного нам, периода Лациум весь был занят общинными селениями, соединявшимися в кантоны, а эти кантоны, в свою очередь, составляли союз, во главе которого стояла Альба – кантон, признаваемый самым древним и сильным. Что такой союз существовал для соединенной зашиты, это доказывается тем фактом, что каждая группа клановых селений, входящих в состав кантона, имела в общем владении возвышенную крепостцу, а также и тем, что союз кантонов своим центром и местом убежища избрал Альбу, самую древнюю и лучше других защищенную. Кантоны, входящие в состав союза, были настолько независимы, что между ними происходили войны; откуда мы можем заключить, что в тех случаях, когда они соединялись для общей защиты, это соединение происходило на существенно-равных условиях.

Таким образом, прежде чем возник Рим, народ, основавший его, привык уже к такому роду жизни, при котором наблюдалось большое подчинение в пределах каждого семейства и клана, свое особенное подчинение в пределах каждого кантона (управлявшегося вождем, советом старейшин или собранием воинов), затем соединение глав кантонов, которые не находились ни в какой степени подчинения одни другому. Когда жители трех из таких кантонов, а именно Рамны, Тиции и Люцеры, начали занимать ту местность, на которой возник Рим, они принесли с собой политическую организацию. Старейшие из Римских патрициев носили имена сельских кланов, принадлежащих этим кантонам. Сохранили ли они свое кантональное деление, утвердившись на холмах Палатинском и Квиринале, нам неизвестно, хотя мы и можем утверждать это a priori. Но, как бы ни было, мы имеем доказательства, что они строили укрепления для защиты как один от другого, так и от врагов. «Горные люди» Палатина и «люди холмов» Квиринала находились обыкновенно во вражде между собою; и даже между самыми последними подразделениями тех, которые занимали Палатин, происходили распри. По словам Момзена, первобытный Рим представлял «скорее агрегат городских поселений, чем один город». То, что кланы, образовавшие эти поселения, принесли и свои раздоры, доказывается тем фактом, что они не только укрепляли те холмы, на которых поселились, но даже и «дома древних и могущественных семейств строились до некоторой степени так, как укрепления».

Так что и здесь, в этом примере из истории Рима, мы видим, что кучка небольших независимых общин, связанных между собой общим происхождением, но до некоторой степени враждебных друг другу, соединялась для совместных действий против врагов, на условиях общих повсюду.

По словам Грота, в древней Греции средства защиты были сильнее средств нападения; то же самое было и в древнем Риме. Из этого следует, что в то время, когда принудительное начало в пределах семейства и небольших групп имело полную силу, распространение его на многие группы встречало затруднения в виду их взаимной самообороны. Тем более строгость управления в среде каждого поселения, составляющего первобытный город, должна была уменьшаться легкостью, с которой можно было выступить из одной группы и получить доступ в другую. Как мы это уже видели у простых племен, побеги начинают иметь место в то время, когда принудительное начало начинает делаться необыкновенно строгим; и мы можем заключить, что в среде каждого из этих скученных поселений было ослабление в проявлении силы главами более могущественных семейств сравнительно с главами менее могущественных поселений, – ослабление, вызванное боязнью, что эмиграция может обессилить данное поселение и усилить соседнее с ним. Таким образом, обстоятельства были таковы, что когда для защиты первобытного города явилась необходимость в кооперации, – главы кланов, составляющих отдельные поселения, соединялись при существенно-равных условиях власти. Первоначально сенат был ни что иное, как общее собрание старейших клана; и «это собрание старейшин было средоточием правящей власти», «это было собрание царей». В то же время главы семейства в каждом клане образовали совет граждан и по тем же причинам вступали в него на равных правах. Первоначально для распоряжения военными действиями избирался вождь, который в то же время был и главным судьей. Хотя и не обладая такой властью, которая давалась приписываемым божеским происхождением, он пользовался властью, утвержденной за ним предполагаемым божеским одобрением и, считая себя избранником богов, он до конца жизни сохранял неограниченные, присвоенные ему права. Но помимо того факта, что избрание, первоначально зависевшее от сената, должно было повторяться им снова вследствие какой-нибудь неожиданной причины, оставляющей место царя незанятым, и помимо того, что каждый царь, назначенный своим предшественником, должен был получить подтверждение в своем сане со стороны собрания граждан – его власть была исключительно исполнительной. Собрание граждан «было в области закона скорее высшим, чем одназначущим по степени с властью царя элементом. Затем в исключительных случаях существовало обыкновение прибегать к еще более высокой по степени власти – к сенату, охранителю закона, могущему наложить veto на решение, исходящее от царя и от собрания граждан вместе. Таким образом, такое устройство представляло нам по существу олигархию глав кланов, со включением олигархии семейных глав, т.е. сложную олигархию, которая делалась все более и более неограниченной, по мере того как падала царская власть.

И здесь следует высказать истину, достаточно очевидную, но тем не менее постоянно остающуюся в тени, а именно, что Римская республика, удержавшаяся после падения царской власти, была по своему характеру совершенно непохожа на те формы народного правления, к которым ее обыкновенно причисляют. Главы кланов, составлявшие меньшее правящее учреждение, так же как и главы семейств, составлявшие более широкое по размерам правящее тело, конечно соревновали во власти одни перед другими, и в то же время играли роль граждан свободного государства, из которых каждый в отдельности стремится к поддержанию равенства со всеми остальными. Но эти главы в большинстве случаев проявляли неограниченную власть как по отношению к членам своего семейства, так и по отношению к подчиненным им кланам. Общество, составляющие группы которого в большинстве случаев удерживали свое внутреннее самоуправление, причем принудительное начало в каждой из них оставалось неограниченным, представляло ни что иное, как агрегат небольших деспотий. Учреждения, при которых глава каждой группы, не говоря уже о владении рабами, имел такую власть над женой и детьми, включая сюда даже и женатых сыновей, что они все обладали не большими законными правами, чем вьючный скот, – учреждения, при которых он имел право лишать их жизни, мог продавать их в рабство, – такие учреждения могут называться свободными только теми, кто смешивает сходство во внешних чертах со сходством во внутреннем устройства006.

Образование сложного политического главенства в позднейшие времена повторяет этот процесс в общих чертах, если даже и представляет некоторые различия в частностях. Тем или другим путем, но оно всегда появляется в том случае, когда необходимость в защите, чувствуемая всеми, вызывает кооперацию, причем эта последняя может держаться не иначе, как только при условиях добровольного соглашения.

Обращаясь прежде всего к Венеции, мы замечаем, что страна, занимаемая древними Венецианцами, включала в себя обширное болотистое пространство, образовавшееся из наносов, которые многочисленные реки несли к Адриатическому морю; эта область во времена Страбона «перерезывалась во всех направлениях реками, ручьями и болотами»; так что «Аквилея и Равенна представляли собою города, выстроенные на болотах». Владея вместо укреплений страной с такими потаенными уголками, доступ в которые был возможен только для людей, знавших всю сложную систему путей, ведущих к ним, – Венецианцы удержали свою независимость, несмотря на все усилия Римлян подчинить их себе, до времени Цезаря. В более позднее время, результаты, родственные тем, которые мы описали выше, всего резче выказались в той части области, которая особенно отличалась своей недоступностью. С самого раннего периода островки, или, скорее, мели из наносных остатков были обитаемы народом, занимавшимся мореходством. Каждый остров, защищенный своими извилистыми лагунами, имел народное управление из ежегодно избираемых трибунов. И это первобытное управление, существовавшее еще в то время, когда появились многие тысячи беглецов, согнанных с материка нашествием Гуннов, пережило, приняв форму строгой конфедерации. Подобно тому, как мы это видели уже в других случаях, единение, к которому эти небольшие независимые общины были принуждены в виду соединенной защиты, было нарушаемо постоянными раздорами и только в видах важности противодействия нападениям Ломбардцев с одной стороны и Славонских пиратов с другой, – общее собрание из вельмож, духовенства и горожан назначало герцога или дожа для командования над соединенными силами и для прекращения внутренних раздоров; такой дож по положению своему стоял выше трибунов соединенных островов и подчинялся только назначившему его собранию. Те изменения, которые воспоследовали с течением времени, а именно тот факт, что кроме зависимости от общего собрания, дож был поставлен затем в зависимость от двух выборных советников, а в важных случаях должен был советоваться с главнейшими из граждан, затем факт появления представительного совета, подвергающегося от времени до времени изменениям – все это не имеет никакого отношения к разбираемому нами вопросу. Здесь мы должны заметить только то обстоятельство, что составляющие группы подобно тому, как и в предыдущих примерах, будучи обставлены благоприятными обстоятельствами для поддержания в большинстве случаев своей взаимной независимости, – сознав раз принудительную необходимость соединения против врагов, положили начало сложному политическому главенству, которое несмотря на централизующее влияние войны, стремилось к сохранению в той или другой форме.



Сходные результаты, находимые у народов, принадлежащих к различным расам, но занимающих области, сходные в физическом отношении, – должны сами собой рассеять наши сомнения относительно процесса происхождения этих результатов. В местности, наполовину состоящей из суши, наполовину из воды и образовавшейся из отложений, наносимых отчасти Рейном, отчасти другими близлежащими реками, жили издревле разбросанные кучками семейства. Живя на отдельных песчаных отмелях или в хижинах, построенных на сваях, они были так защищены своими бухтами, мелями и болотами, что устояли против завоевания Римлянами. Поддерживая свое существование, во-первых рыбной ловлей, и затем земледелием в тех размерах, в каких оно было возможно, и делаясь в силу окружающих условий мореходцами и промышленниками, этот народ с течением времени, оградив себя дамбами, сделал свою страну более удобной для обитания, и долго пользовался частичной, если не полной независимостью. «В третьем столетии низменность (Nieder-land) была занята свободными племенами Германской расы». В частности Фризы, более недоступные для нападения, чем все остальные, «соединились с племенами, жившими на берегах Немецкого моря, и составили с ними союз, прославившийся под именем «Саксонской лиги». Хотя в позднейший период обитатели низменности признали над собой власть Франции, но несмотря на это, природа их местожительства давала им такие средства для сопротивления иноземному контролю, что они всегда устраивали себе самобытную организацию, невзирая ни на какие запрещения. «Начиная со времени Карла Великого, народ, обитавший в древней Менапии и достигший в настоящее время значительной степени благосостояния, образовывал политические союзы, которые он противопоставлял деспотическому насилию Франков». В то же время Фризы, которые после столетней борьбы за независимость с Франками, были принуждены подчиниться им и нести на себе некоторые небольшие тяготы подданства, – все-таки сохранили свое внутреннее самоуправление. Они образовали «конфедерацию грубых, но самоуправляющихся морских провинций»; каждая из этих семи провинций была разделена на округи и управлялась по большей части выборными главами, с окружавшими этих последних советом, общее же управление находилось в руках общего выборного главы и общего совета.

Из примеров, доставляемых нам новой историей, мы приведем здесь те, которые указывают на влияние гористых местностей. Случаем, наиболее заслуживающим внимания, будет, конечно, Швейцария. В лесах «среди болот, утесов и ледников», разбросанные пастушеские племена с самого раннего периода Римского завоевания, нашли себе место убежища от последовательных завоевателей остальной Гельвеции». В лабиринтах Альпов, доступных только для тех, которые знали хорошо дорогу к ним, пасся их скот, невидимых для постороннего глаза; против же бродячих шаек мародеров, которые могли узнать их лазейки, они имели очень легкие способы защиты. Эти округи, которые впоследствии сделались кантонами Швиц, Ури, Унтервальден, вначале имели общий центр для собраний, впоследствии при увеличении населении образовали три таких центра и образовали каждый отдельную политическую организацию. Они долго сохраняли полную независимость. С расширением феодального подчинения по всей Европе они сделались только номинальными подданными императора; но отказывая в повиновении высшим, стоящим над ними, они входили в торжественные союзы, возобновляемые от времени до времени, для противодействия внешним врагам. Мы не будем здесь останавливаться на исторических подробностях. Для нас важен только тот факт, что в этих трех кантонах, природа которых в значительной степени способствовала поддержанию, как индивидуальной, так и общинной независимости, народ, установив у себя свободное правление, соединялся на равных правах для общей защиты. Это были те типичные “Swiss”, как их вначале называли, соединение которых составило ядро для других, более широких союзов, которые с различным успехом и при разных обстоятельствах все более и более развивались. Кантоны, входившие в состав этих больших союзов, были в отдельности независимы, и вначале находились во вражде между собой, но эта вражда прекращалась во время необходимости в соединенной защите. Только постепенно переходили эти союзы из временных и неопределенных форм к формам, постоянным и определенным. Мы должны упомянуть здесь о двух многознаменательных фактах. Первый из них тот, что позднее других, подобный же процесс сопротивления, федерации и освобождения от феодальной тирании, наблюдающийся у отдельных общин, живущих в небольших горных селениях, имел место в Граубюнденском и Валезском кантонах, хотя и гористых, но более доступных, чем Оберлэнд и его окрестности. Второй факт тот, что кантоны, расположенные в более ровной местности, никогда не достигали так рано и такой полной независимости; и затем, что их внутренние учреждения были менее свободны по форме. Существует резкий контраст между аристократическими республиками Берна, Люцерна, Фрейбурга и Солотурна и чисто демократическими формами лесных кантонов и Граубюндена; в последнем «всякая маленькая деревушка, притаившаяся на горном склоне, представляла собой независимую общину, члены которой пользовались абсолютно равными правами, могли подавать голос в каждом собрании и считались правоспособными к исполнению общественных обязанностей… Каждая деревушка имела свои собственные законы, юрисдикцию и привилегии», из деревушек слагались общины, из общин округа, а из округов образовывался союз.

Наконец мы можем воспользоваться примером, аналогичным выше приведенному, а именно примером, доставляемым нам Сан-Марино – небольшой республикой, которая будучи расположена в Аппенинах и имея своим центром утес в тысячу фут вышиной, удержала свою независимость в продолжении 15-ти столетий. Здесь восьмитысячное население управляется сенатом шестидесяти и старшинами, выбираемыми каждое полугодие; собрания же всего народа сзываются в каких-нибудь особенно важных случаях. Кроме того, здесь существует постоянно войско из 18-ти человек, «количество податей доведено до минимума», – исполняющие же общественные обязанности не получают другого вознаграждения, кроме чести служить своему отечеству. Мы не должны упускать из виду одного, достойного нашего внимание, различия, существующего в среде сложных главенств, возникающих под влиянием физических условий в приведенных нами выше примерах, а именно различия между олигархической формой и формой, более или менее приближающейся к народному правлению. Как это было уже показано в начале настоящего отдела, в том случае, когда каждая из групп, входящих в состав военной кооперации, находится под деспотическим управлением, когда группы в большинстве случаев построены по патриархальному типу или когда во главе их стоят люди предполагаемого божеского происхождения, – во всех этих случаях сложное главенство принимает характер отсутствия народного элемента в управлении. Но если, как это наблюдалось нами в приводимых нами примерах из новой истории, существует упадок патриархальной власти, если вера в божеское происхождение главы подорвана убеждениями, несогласными с ней, если мирные привычки ослабили ту принудительную власть, которая усиливается во время войны – в таком случае сложное главенство не имеет уже характера союза небольших деспотических государств. С развитием этих перемен, в состав этого главенства начинают входить те, которые уполномочиваются властью не по праву своего положения, а по праву назначения.



Существуют еще другие условия, благоприятствующие развитию сложного главенства, если не постоянного, то временного; а именно условия, возникающие при разложении предшествующих организаций. У народа, привыкшего в течение бесчисленных поколений к единоличной власти, у народа, обладающего соответственными последней чувствами и не имеющего представления ни о чем ином, кроме существующего в данное время, – у такого народа, за падением одного деспота следует возвышение другого; или если обширное, находящееся под личным управлением государство приходит в упадок, части его, на которые оно распадается, в большинстве случаев устраивают себе управление, по форме подобное упраздненному. У народов же менее рабских разрушение политических систем с единоличным главенством может вести к учреждению других систем со сложным главенством; в особенности это можно видеть там, где существует одновременное распадение на части, не имеющие местного управления с постоянным характером. При таким условиях наблюдается возвращение к первобытному состоянию. При упадке прежде существовавшей регулирующей системы, члены общины не имеют над собой контролирующей власти, за исключением общей воли, и политическая организация, начиная образовываться, снова принимает форму, родственную той, которую мы наблюдали при соединении диких орд и которую можно видеть в публичных митингах последнего времени. Отсюда в результате получается управление немногими избранными, подлежащими одобрению большинства.

Прежде всего мы возьмем пример возникновения итальянских республик. В продолжение девятого и десятого столетий, – когда германские императоры, которые давно уже тратили свою силу сдерживать как местный антагонизм в Италии, так и нападения бродячих разбойничьих шаек, более чем когда-либо были не в состоянии защищать подчиненные им общины, и одновременно с этим все более и более теряли контроль над ними, – для итальянских городов сделалось необходимым и исполнимым развить свою собственную организацию. Хотя в этих городах и существовали остатки древней римской организации, но они очевидно утратили всякую силу; так во время опасности существовал обычай собрания «горожан по звуку колокола для совместного совещания о средствах для общей защиты». Без всякого сомнения, при таких обстоятельствах впервые обнаруживались те зачатки республиканских учреждений, которым впоследствии суждено было развиться. Хотя признается, что германские императоры дозволяли городам устраивать такие учреждения, тем не менее мы можем заключить с достаточным основанием, что они, не заботясь ни о чем ином, как только о взимании дани, только не употребляли никаких усилий для того, что воспрепятствовать образованию таких учреждений. И хотя Сисмонди говорит о городском населении, что «оно стремилось к образованию учреждений по образцу существовавших во времена римской республики», однако мы можем возразить, что народ в эти темные дня вряд ли настолько был знаком с римскими учреждениями, чтобы это знакомство могло влиять на его образ действий. Мы можем заключить с большей вероятностью, что «такое собрание всех членов государства, способных носить оружие…», созываемое вначале в виду принятия мер для отражения нападающих, – собрание, на которое должна была в самом начале влиять группа выдающихся по своему положению горожан и которое должно было избирать предводителей, – представляло собою республиканское управление в зачаточной форме. Собрания такого рода, вначале созывавшиеся по каким-нибудь особенным, выходящим из ряда вон обстоятельствам, постепенно поднимались до значения собраний для решения всех важных общественных вопросов. Частое повторение их внесло большую правильность в способы ведения дел, большую определенность в образовавшиеся подразделения, пока наконец, не достигли развития сложного политического главенства, с президентством выборных вождей. И что так было действительно на тех ранних ступенях развития, от которых до нас дошли только самые неопределенные известия, доказывается тем фактом, что подобный же, хотя и более определенный процесс, случился во Флоренции, когда были свергнуты дворяне, захватившие власть в свои руки. Из точных отчетов мы узнаем, что в 1250 году «горожане собрались единовременно на площади Санта-Кроче; они разделились на 50 групп, из которых каждая выбрала себе капитана, и таким образом образовали военный союз; совет, состоявший из этих офицеров, явился перворожденной властью в этой вновь оживающей республике». Ясно, что преобладание народа, которое со временем было особенностью в этих небольших управлениях, должно было неизбежно явиться, коль скоро политические формы образовывались из первоначальных общественных собраний; между тем как почти невозможно допустить, чтобы оно могло возникнуть там, где политические формы устанавливались искусственным образом, придуманным тесным классом людей. Что такое объяснение гармонирует с фактами, доставляемыми нам новой историей, это такой вопрос, который едва ли требует указания. В более широких размерах и различными путями, – в одном месте путем медленного падения старого режима, в другом путем соединения в виду войны, – возникновение французской и американской республик подобным же образом указывает нам на такое же стремление образованию первобытной формы политической организации в том случае, когда прежде существовавшие формы управления оказываются негодными, или путем упадка достигают полного разрушения. Хотя эти преобразования и затемнены в большой степени усложняющими дело обстоятельствами и особенными случайностями, во всяком случае мы можем и в них распознать участие одних и тех же общих причин.

В последней главе мы видели, что под влиянием различных условий первый элемент тройственного политического строя может дифференцироваться из второго в различной степени, начиная от военачальника, очень незаметно выделяющегося среди других воинов, и кончая контролем божеского происхождения и с неограниченной властью, резко отличающимся от немногих избранных, приближенных к нему. Предшествовавшие примеры достаточно указали нам, что второй элемент, под влиянием различных условий может весьма разнообразно дифференцироваться из третьего: то вследствие разделяющей их качественной разницы, доходящей до высшей степени и становящейся между ними непроходимой преградой, это – одна крайность; другая крайность, это – когда второй и третий элементы почти сливаются. Здесь мы сталкиваемся с истиной, которую нам придется тотчас же разобрать, а именно: что условия не только определяют те разнообразные формы, которые может принимать главенство, но что они также определяют те же различные видоизменения, которые претерпевают эти последние. Существуют два главнейших вида таких изменений – во-первых, те, посредством которых сложное главенство переходит к формам, в очень малой степени допускающим участие народного элемента, и во-вторых те, посредством которых оно переходит к формам, допускающим это участие в более широких размерах. Мы по порядку рассмотрим и те, и другие. Прогрессирующая замкнутость сложного политического главенства составляет одно их сопутствующих условий продолжительной военной деятельности. Начиная с примера Спарты, устройство которой в самом раннем периоде немногим отличалось от того, которое Илиада рисует нам, как принадлежность Гомеровской Греции, мы видим, во-первых, стремление к концентрированию власти в распоряжениях, проявившееся через столетие после Ликурга, в том, что «когда решение народа было несправедливо, сенат и цари могли отбросить его, как негодное»; затем мы видим далее, что вследствие скопления собственности в одних руках число правоспособных граждан все более и более уменьшалось»; отсюда следовало не только относительное увеличение власти олигархии, но и возрастающее превосходство богатейших граждан среди этой последней. Обращаясь к примеру Рима, всегда находящегося на военном положении, мы видим, что с течением времени неравномерность усилилась до такой степени, что сенат сделался «орудием вельмож, наполнявших его ряды путем наследственной передачи власти и сообща творивших беззакония»; и далее, что «из зол олигархии вытекало еще большее сильное зло захвата власти частными семействами в свои руки». Затем в итальянских республиках, воюющих постоянно одна с другой, также существовала подобная же замкнутость управляющего собрания. Дворянство, покинув свои замки, забрало в свои руки «муниципальное управление городов, которое последовательно, в течение периода республики, перешло главным образом в руки знатнейших семейств».

На более поздней ступени, когда развитие промышленности положило начало образованию богатого класса промышленников, эти последние, соперничая с дворянством в стремлениях к захвату власти и наконец заменивши их на этом поприще, повторили в сфере своих собраний тот же самый процесс. Более богатые цехи устраняли более бедных от участия в выборе лиц, стоящих во главе управления; привилегированный класс все более и более сужал свои пределы под влиянием распоряжений, ограничивающих правоспособность; и недавно возникшие роды исключались из среды более древних по происхождению. Так что, как замечает Сисмонди, те из Итальянских республик, которые номинально сохранились, как таковые, до пятнадцатого столетия были, «подобно Сиенне и Лукке, управляемые одним каким-нибудь сословием граждан… и уж не имели характера народного управления». Подобные же результаты видим мы и у Голландцев. Во время войны Фламандских городов с дворянством и между собой, управления городов, допустившие вначале сравнительно большее участие народа, с течением времени сузили свои рамки в этом отношении. Большие цехи исключили меньшие из правительственной корпорации, и члены их, облеченные в муниципальный пурпур… правили на правах аристократии; … местное управление часто было олигархическим, хотя умы бюргеров были настроены в крайне демократическом направлении». К этим примерам мы можем присоединить и пример, доставляемый нам швейцарскими кантонами, природа которых была менее благоприятна для индивидуальной независимости и которые в то же самое время предавались военным действиям, как наступательным, так и оборонительным.

Берн, Люцерн, Фрейбург, Солотурн приобрели политические учреждения с сильно олигархическим характером; а в Берне, «где дворянство всегда пользовалось превосходством над другими сословиями, вся администрация перешла в руки немногих родов, за которыми она и упрочилась в силу наследственности».

Мы должны теперь наметить, как причину постепенного видоизменения сложного главенства, что оно, подобно простому, способно к подчинению своим административным агентам. Первым по порядку примером, который при приведем здесь, будет тот, в котором этот результат обнаруживается сразу и относительно простого, и относительно сложного главенства, а именно пример Спарты. Первоначально назначаемые царем для исполнения предписанных обязанностей, эфоры прежде всего подчинили себе царей, а затем с течением времени и сенат; так что они сделались действительными правителями.

Теперь мы можем перейти к примеру Венеции, где власть, вначале находившаяся в руках города, постепенно переходила к исполнительному собранию, члены которого обыкновенно вновь избираемые, а после смерти заменявшиеся своими детьми, образовали аристократию, и на ее почве с течением времени образовался совет десяти, «уполномоченный, подобно спартанским эфорам, охранять неприкосновенность государства и снабженный властью выше закона», он, не стесненный таким образом «никакими мерами», и образовал действительный центр управления. Проходя через множество революций и перемен в устройстве, Флоренция выказала такие же стремления. Назначаемые правители, были ли то синьоры или приоры, получили возможность в продолжение срока своей службы преследовать свои цели до размера полного уничтожения существовавших учреждений путем получения вынужденного согласия со стороны народного собрания при содействии военной силы. Таким образом, с течением времени главный исполнительный агент, номинально вновь избираемый от времени до времени, но в действительности представляющий собой постоянную власть, сделался в лице Козьмы де-Медичи основателем наследственного главенства.

Но способность сложного политического главенства подчиняться своим гражданским агентам менее сильна, чем наклонность их к подчинению военным агентам. С древнейших времен эта наклонность подтверждалась примерами и составляла предмет для обсуждения; и хотя этот факт очень прост, но я должен его иллюстрировать и обратить на него внимание, так как он непосредственно имеет отношение к одной из главных истин политической теории. Начиная с греков, мы видим, во-первых, что тираны, которые так часто свергали олигархов, имели вооруженную силу в своем распоряжении. Был ли тиран «судебным исполнителем, которому сама олигархия давала важные административные полномочия», или же он был демагогом, защищавшим интересы общины «с целью окружить себя вооруженными защитниками» – войско во всех случаях служило ему пособником в деле захвата власти. У римлян мы видим, что военачальники, пользовавшиеся успехом на войне, достигали тех же самых результатов. Маккиавелли замечает, говоря о римлянах: «чем дальше они )военачальники) заводили свои войска за пределы государства, тем они выставляли необходимее такую продолжительность исполнения возложенных на них обязанностей, и тем больше приобретали популярность; отсюда следовало, во-первых, что только немногие из граждан могли назначаться для командования войском и, следовательно, еще меньшее число могло рассчитывать на приобретение значительной опытности или славы в этом деле; во-вторых, в том случае, когда главнокомандующий в течение долгого времени занимал один и тот же пост, он имел возможность настолько развратить свое войско, что солдаты окончательно слагали с себя обязанности повиноваться сенату и не признавали ничьей власти, за исключением его. Этим и объясняется, каким образом Марий и Сулла могли настолько развратить свое войско, чтобы заставить его идти сражаться против своей родной страны, а также и то, каким образом Юлий Цезарь мог сделаться неограниченным властелином в Риме».

Итальянские республики, в свою очередь, доставляют нам много примеров. В начале четырнадцатого столетия те из них, которые находились в Ломбардии, «подпали под военное владычество нескольких вельмож, которым они раньше поручили управление своими войсками, и таким образом утратили всю свою независимость». В более близкое к нам время и в более близких областях мы также можем найти подтверждение этому факту. У нас, в Англии, пример Кромвеля доказал, что военачальник, пользующийся успехом, всегда стремится к автократии. В Нидерландах мы видим то же самое, как на примере Ван-Артевельдов, отца и сына, так и Морица Нассауского, кстати уж, хотя это и без того известно, мы можем указать еще и на Наполеона. Следует прибавить, что не только одно командование над вооруженными силами доставляет возможность главнокомандующему захватить высшую власть в свои руки, но что в этом деле имеет важное значение и приобретенная им популярность, которая во всякой воинственной нации ставит его в такое положение, при котором этот захват власти делается для него сравнительно очень доступным. Французов не мог остановить от недавнего назначения Маршала Мак-Магона исполнительным главою не только их собственный опыт, но даже и опыт других наций за все время исторического прошлого; и даже Американцы тем фактом, что они несколько раз подряд выбирали генерала Гранта президентом, доказали, что и в таком, по преимуществу промышленно обществе, как их Штаты, военная деятельность порождает стремления изменить его, направляя к военному типу, существенной чертой которого является соединение гражданского главенства с военным.



От влияний, стремящихся к сужению сложных политических главенств, или стремящихся привести их к единовластию, мы перейдем теперь к таким, которые стремятся к расширению их. Прежде всего нам придется рассмотреть пример, доставляемый нам Афинами. Для того, чтобы вполне понять его, мы должны напомнить, что до Солона в Греции не существовало демократического правления. Единственными известными формами правления были олигархическая и деспотическая; и в этот ранний период, предшествующий появлению политических умозрений, естественно не могла признаваться в теории такая социальная форма, которая была совершенно неизвестна на практике. Мы должны, следовательно, отбросить мнение, что народное управление в Афинах возникло на основании какой бы то ни было заранее обдуманной идеи. Сюда мы должны прибавить факт, приводящий к такому же выводу, а именно, что законы Солона, явившись в то время, когда Афины находились под олигархическим управлением, помогли только квалификации и расширению олигархии и пресечению вопиющих несправедливостей. Рассматривая те условия, которые существовали во время Солона и которые дали возможность осуществиться задуманным им преобразованиям, мы найдем, что они все имели прямое или косвенное отношение к промышленности. Грот дает объяснения по поводу «той заботливости, с которой как Солон, так и Дракон, стремились привить своим согражданам привычки к труду и самодеятельности, – факт этот можно считать доказательством того, что даже до Солона в Аттике не сильно или даже вовсе не осуждали «издельной промышленности, которая в других частях Греции считалась относительно позорным трудом». Солон сам в молодости занимался торговлей, и его законодательство «дало промышленникам и ремесленникам возможность стекаться в Афины, как в свой родной дом, чем и положено было начало тому скоплению многочисленного городского населения, которое мы находим действительно в следующем столетии как в Афинах, так и в Пирее». Тех эмигрантов, которые стекались в Афины, вследствие безопасности, которую они здесь находили, Солон стремился направить более на мануфактурную промышленность, чем на обрабатывание земли, которая в естественном состоянии давала очень мало; результатом этого было, во-первых, «отклонение от первобытного Аттического характера, отличавшегося склонностью к провинциальной жизни и земледельческим занятиям», а во-вторых: увеличение народонаселения стало вне подразделений на фратрии и генты, – подразделений, всегда являвшихся спутниками патриархального типа и единоличной власти. Далее, те изменения, которые были произведены Солоном в политическом устройстве, касались главным образом промышленной организации. Введение имущественного ценза, вместо ценза, доставляемого происхождением, уменьшило косность политических форм, так как приобретение богатства путем промышленности или другим каким-нибудь образом открывало доступ к олигархию или в другой какой-либо привилегированный класс. Запрещение обращать в рабство должника и освобождение тех, которые были обращены в рабство таким путем, помогло образоваться классу, отличающемуся от класса рабов. С другой стороны, эта перемена, не коснувшаяся справедливых обязательств, послужила к предотвращению тех несправедливых сделок, в которых человек, давая в залог самого себя, – давал, конечно, неравноценный по стоимости эквивалент занимаемой им суммы. С уменьшением же числа случаев, в которых люди стояли между собой в отношениях господина и раба, началось одновременное увеличение числа таких случаев, в которых ценности обменивались по соглашению. После того, как исчезли те злоупотребления, которыми сопровождалось отдавание денег в займы под проценты, кончавшееся обращением в рабство должника, займы на законном основании сделались всеобщими и совершались беспрепятственно; величина процента устанавливалась по соглашению, и накопленный капитал мог производить большее число оборотов. Затем, как кооперирующая причина и как постоянно – возрастающее следствие, явилось увеличение народонаселения, которое в сильной степени содействует деятельности сообща. Городское население, приходя каждый день в столкновение между собой, может обмениваться своими мыслями и вследствие этой быстро распространяющейся способности взаимного понимания может скорее соединиться и лучше кооперировать, чем то население, которое рассеяно по земледельческим округам. Ко всем этим прямым и косвенным результатам промышленного развития следует присоединить окончательный результат последнего, выражающийся в изменении характера, производимого путем ежедневного заключения договоров и приведения их в исполнение, – что все вместе составляет нравственную дисциплину, которая, требуя от каждого человека признания прав других людей, требует от него в то же время поддержания его собственных прав. Пример такого положения, в котором соединяется признание личных прав с уважением к правам других людей, мы видим на самом Солоне; так в период своего наибольшего влияния он отказался быть деспотом, хотя общество и настаивало на этом, в последние же свои дни он под страхом быть лишенным жизни сопротивлялся установлению деспотизма. Таким образом, увеличивающаяся промышленная деятельность стремилась различными путями к расширению первобытной олигархической формы и к произведению такой, которая бы в большей степени отличалась народным характером. И хотя эти результаты индустриализма, соединенные с другими последовательно-накопляющимися следствиями их, в продолжение некоторого времени были задержаны узурпировавшими Пизистратидами, но несмотря на это, они с полной силой сказались в то время, когда после изгнания этих тиранов наступила Клейстенианская революция, и они же послужили без всякого сомнения основанием для образования народной формы управления. Хотя и не такой сильной степени, те же самые причины действовали во время распространения и расширения Римской олигархии. Рим «был обязан возникновением своего значения начинавшейся международной торговле»; и по указанию Момзена: «различие между Римом и остальной массой других Латинских городов, должно быть, конечно, отнесено к его положению в промышленной сфере и к тому типу характера, который мог выработаться в силу такого положения… Рим представлял собой склад промышленности всех Латинских округов"» кроме всего этого, подобно тому, как и в Афинах, хотя, без сомнения, в гораздо меньших размерах, промышленность повлекла за собой усиление наплыва иностранцев, которым давались права гражданства, и которые, соединившись с освобожденными рабами и с клиентами, менее скрепленными со своими патронами, образовали промышленное сословие. Включение этого последнего в состав корпорации граждан и вызвало то расширение государственного устройства, которое было произведено Сервием Туллием.

Итальянские республики последних дней также показывают нам в бесчисленных примерах ту связь, которая существовала между промышленной деятельностью и более свободными формами управления. Итальянские города были промышленными центрами. «Купцы Генуи, Пизы, Флоренции и Венеции снабжали Европу произведениями берегов Средиземного моря и Востока; банкиры Ломбардии посвящали весь остальной мир в тайны финансов и заграничной торговли; итальянские ремесленники поучали рабочих других стран высшему искусству в выделке изделий из стали, железа, бронзы, шелка, стекла, фарфора и драгоценных камней. Итальянские магазины своими блестящими выставленными напоказ предметами роскоши возбуждали восхищение и зависть в иностранцах, приезжавших из других, менее развитых в этом отношении стран». Заглянув в историю этих городов, мы находим, что промышленные цехи служили основанием их политической организации, что высшие промышленные классы сделались там правителями, совершенно устранив в некоторых случаях аристократию, и что в то время, как внешние войны и внутренние раздоры стремились постоянно к тому, чтобы воссоздать более узкие, личные формы правления, – возмущения граждан-промышленников, происходившие от времени до времени, стремились к восстановлению народного правления.

Если мы присоединим сюда точно такую же общую связь между промышленным развитием и народным управлением, проявившуюся как в Нидерландах, так и в Ганзейских городах; если мы вспомним, что расширение наших собственных политических учреждений шло рядом с развитием промышленности; если мы обратим внимание на тот факт, что город скорее, чем провинция, а большие промышленные центры более, чем менее промышленные, способны давать толчки к таким переменам, – то для нас станет бесспорным то положение, что с увеличением военных действий сложные политические главенства становятся замкнутее, и обратно: они расширяются соответственно преобладанию промышленной деятельности.

Как те выводы, к которым мы пришли в предшествовавших главах, так и выводы из этой главы указывают нам, что типы политической организации не составляют предметов свободного выбора. Часто случается слышать, как говоря о каком-нибудь обществе, указывают на то, что оно как будто когда-то раз навсегда установило такую форму правления, которую впоследствии действительно приходилось наблюдать в нем. Даже Грот в своем сравнении учреждений древней Греции с учреждениями средневековой Европы (т. III, стр. 10-12) молчаливо подразумевает, что убеждение в выгоде или невыгоде того или другого учреждения служило поводом к его возникновению или поддержанию. Но собранные вместе факты в предыдущих частях моего труда указывают на то, что подобно тому, как при генезисе простого политического главенства, так и при генезисе сложного политического главенства, определяющим элементом являются условия, а не намерения. Признавая тот факт, что независимость характера является фактором, но приписывая эту независимость характера продолжительному пребыванию расы в такой обстановке, которая облегчает уклонение от контроля, мы видели, что при таких физических условиях кооперация во время войны служит причиной соединения групп на равных правах, причем главы этих групп, соединяясь вместе, образуют распорядительный совет. И соответственно тому, будут ли составляющие группы иметь более или менее автократическое управление, – этот распорядительный совет будет в такой же степени приближаться к олигархии или удаляться от нее. Мы уже видели, что в местностях, настолько отличающихся между собой, как гористые области, болота или наносные острова и лесистые страны, люди, принадлежащие к различным расам, развили это сложное политическое главенство. Замечая, что местности эти, несходные во всех отношениях, представляют то общее сходство, что все они состоят из частей, доступ к которым очень труден, мы, конечно, не станем оспаривать того, что этим обстоятельством обусловливается главным образом та форма управления, которая оказывается одинаковой у различных обитателей этих местностей.



Кроме тех сложных политических главенств, которые возникают в таких благоприятных для них местностях, существуют еще другие сложные главенства, которые являются на почве распадения других предшествовавших им политических организаций. В особенности способны они возникать там, где народ, не рассеянный по обширной стране, но сконцентрированный в городе, может собираться в полном своем составе. При уничтожении всякого рода контроля случается, что агрегат в таком случае будет пользоваться полной свободой и установить такую народную форму правления, которая является при начале образования всех управлений; затем правильно ли или неправильно, но происходит выделение немногих выдающихся своими достоинствами из среды всех остальных, а из этой первенствующей кучки людей с течением времени посредственно или непосредственно выделяется один, стоящий выше всех прочих. Сложные политические главенства с течением времени или становились замкнутые, или расширяли свои пределы. Они суживаются при преобладании военного начала, стремящегося сконцентрировать распорядительную власть в немногих руках; если такое военное начало существует в течение долгого времени, то оно почти всегда изменяет сложное главенство в простое. Наоборот, расширение сложных главенств происходит путем индустриализма. Последний, – соединяя вместе всех уклонившихся от стеснений, налагаемых патриархальной, Феодальной или другой какой-либо организацией, и увеличивая число тех, которые обладают силой, сравнительно с числом тех, которые подчиняются силе, путем помещения этого большого числа в условия, благоприятствующие соединенной деятельности, и заменяя ежедневно вынуждаемое повиновение ежедневным добровольным исполнением обязательств и ежедневным поддерживанием требований, – стремится всегда к уравновешению прав граждан.

001 Разделение на классы и сословия.
002 Keorl или ceori - городские жители и свободные землевладельцы.
003 Подтверждение этому я нахожу в только что вышедших "Transactions of the Antropological Institute" (Трудах антропологического института). Даже теперь в Англии люди профессиональных классов выше ростом и плотнее, чем рабочие.
004 Как раз в то время, когда я пишу эти строки, только что вышедший третий том М-ра Скена "Кельтическая Шотландия" доставляет мне поучительную иллюстрацию вышеуказанного процесса из его описания следует, что первобытные кельтийские трибы, положившие начало графствам Морей, Бухан, Атол, Ангус, Ментейт, разделились на кланы; значение же, которое имел физический характер страны на произведение таких результатов, мы видим из того факта, что такое изменение имело место только в той части этого племени, которая поселилась в гористой местности (Хай-лэнде). Описывая меньшие, таким образом образовавшиеся группы, М-р Скен говорит: "клан, представляющий как бы простую общину, состоял из вождя вместе с его родственниками определенной степени родства, затем членов общины, в жилах которых текла та же самая кровь и которые носили то же самое имя, и, наконец, подданных, состоявших из подчиненных племен туземцев, которые не предъявляли никаких притязаний на родство с вождем, но которые по всей вероятности или происходили от самых древних местных обитателей, или были людьми, ушедшими из других кланов и здесь искавшими защиты... Те из родственников вождя, которые делались собственниками земли, образовывали семейства... Самым влиятельным из них было семейство старейшего из младшей ветви семейства, давно отделившейся от главного ствола; это семейство обыкновенно было соперничествующим и обладало почти таким же влиянием, как семейство вождя"...
005 Относительно толкования истории вообще, и в частности того, которое я привожу в этом труде в особенности, я позволю себе указать на некоторые основания, которых нет у Грота и других историков, дающие возможность отбросить предание о том, что учреждение Спартанских форм правления было делом Ликурга. Общая наклонность приписывать результат самой ближайшей, резко выдающейся, причине бывает особенно сильна в тех случаях, когда результат таков, что подразумевает в себе и причину. Наше время доставляет этому пример в приписывании уничтожения хлебных законов Сэру Роберту Пилю, и затем м-рам Кобдену и Брайту, оставляя совсем без упоминовения полковника Томсона. В ближайшем поколении, человек, в свое время вступивший в борьбу с пустыми руками и сам создавший все то оружие, которое употребили впоследствии победители, не будет даже упомянут, как принадлежащий к этому делу. Однако для нас недостаточно только предполагать, что Ликург был человеком, которому вполне удалось окончить дело других людей - его предшественников. Мы, кроме того, должны с полным основанием предполагать, что это был результат не деятельности человека, а просто нужд и условий данной эпохи.
Подтверждение этому мнению мы можем найти в факте учреждения общественного стола. Если мы зададим себе вопрос, как в этом отношении должно было устроиться небольшое племя, из поколения к поколению расширяющее свою славу завоевателя, с презрением относящееся ко всякого рода промышленности, проводящее все свое время в военных действиях, в упражнениях для большего успеха в этих последних, то нам будет ясно, что прежде всего ежедневного собрания с целью таких упражнений поведут за собой ежедневное принесение с собой съестных припасов каждым из членов. Аналогичный этому пример мы можем видеть в пикниках, на которых все члены участвуют в доставлении припасов для общей закуски. При этом естественным образом возникает обязательство относительного качества и количества доставляемого - обязательство, которое, повторяясь изо дня в день, может из обычая сделаться законом и в конце концов выработаться в спецификацию рода и количества пищи. Далее можно сказать, что при законе, возникающем таким образом в то время, когда пища груба и не разнообразна, простота пищи, вначале являющаяся неизбежной, будет непременно считаться предустановленной - будет считаться аскетической диетой, преднамеренно измысленной. (Когда я писал эти строки, мне еще не был известен факт, указанный профессором Палеем в "Fraser's Magazine", февраль 1881 г., а именно, что у греков позднейшего периода было в обычае устраивать обеды, на которые каждый из приглашенных приносил свою долю съестных припасов, причем те, которые доставляли мало, а потребляли много, служили предметами для насмешек. Этот факт значительно усиливает возможность допущения, что спартанская общественная столовая имела такое происхождение, как мы указали выше.
006 Я считал бы бесполезным говорить здесь о такой очевидной истине, если бы до сих пор не наблюдалось смешения этих двух крайне различных понятий. В течение последнего времени появилась журнальная статься одного историка, который описывает нам развращенность нравов последних дней Римской республики и выводит отсюда мораль, что таковы были и, по всей вероятности, будут всегда - результаты демократического правления.

Каталог: uch m
uch m -> Учимся правильно чистить зубы
uch m -> Современное состояние онкологии, проблемы и перспективы развития
uch m -> Современное состояние онкологии, проблемы и перспективы развития
uch m -> Программа итогового государственного экзамена по специальности детская хирургия для студентов педиатрического факультета высших учебных заведений
uch m -> Жалобы на ухудшение состояния, нарастание одышки, тахикардию у ребенка 2-х лет в течение 10 дней, получавшего лечение по поводу пневмонии
uch m -> Тесты и ситуационные задачи для самоподготовки и контроля знаний студентов 4 I. Наружные брюшные грыжи и их осложнени
uch m -> Ситуационные задачи по неотложной и гнойной хирургии
uch m -> Рабочая программа учебной дисциплины неврология, нейрохирургия, детская неврология наименование учебной дисциплины
uch m -> Жалобы на затрудненное частое мочеиспускание тонкой струей с натуживание
uch m -> Ситуационные задачи по урологии и плановой хирургии


Поделитесь с Вашими друзьями:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   25


База данных защищена авторским правом ©stomatologo.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница