Герберт спенсер развитие политических учреждений



страница21/25
Дата25.08.2017
Размер4,22 Mb.
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   25

Возьмем теперь другое древнее общество, представляющее во многих отношениях контраст с предыдущим, но в то же время имеющее, вследствие присущей ему воинственности, множество и таких характеристических черт устройства, которые, по своему основному характеру, родственны с рассмотренными выше. Я разумею Спарту. Что войны не развили у них единоличной деспотической власти, Спартанцы обязаны отчасти тем причинам, которые, как показано ранее, благоприятствуют развитию сложных политических глав; а еще более случаю раздвоения их королевской власти; присутствие двух правителей божественного происхождения помешало концентрации власти. Но хотя, вследствие этой причины, здесь установилось недостаточно централизованное правительство, однако отношения этого правительства к членам общества были в главных своих чертах те же, как и вообще в воинственных государствах несмотря на крепостное состояние, а в городах – и рабство Илотов, несмотря на политическую зависимость Периэков, все они, вместе с настоящими Спартанцами, подлежали обязанностям воинской службы, причем рабочая функция первых и промышленная функция вторых, насколько они существовали вообще, – были подчинены военной функции, которая исключительно принадлежала третьим. Указанное здесь гражданское разделение повторяется и в военных подразделениях. «В битве при Платее каждого Спартанского гоплита (тяжело вооруженного пешего воина) сопровождали семь Илотов, а каждого гоплита из Периэков один Илот». Чтобы показать всю силу ограничений, налагаемых военным типом, как в этом частном случае, так и всюду, достаточно напомнить, что вследствие распространения в обществе той обыденной воинской дисциплины, которая предписывала даже общий стол и взносы съестными припасами, – личная жизнь Спартанцев была подчинена общественным требованиям, начиная с семи лет. ограничения доходили до того, что был установлен возраст вступления в брак; домашняя жизнь стеснялась; промышленность и всякие другие занятия, соединенные с денежной наживой, воспрещались; к этому можно прибавить запрещение отъезда в чужие края без дозволения, и надзор, тяготевший над гражданами день и ночь. В Спарте вполне проявилась греческая теория общества: «человек не принадлежит ни себе, ни своему семейству, – он принадлежит государству (city)». Таким образом, хотя в этом исключительном случае хронической воинственности встретилось препятствие развитию верховного властителя, владеющего и личностью, и имуществом каждого гражданина, однако здесь развилось тождественное в главных чертах отношение между общиной, как целым, и составляющими ее единицами. Община, властвующая при посредстве сложного главенства, заменяющего единичного главу, вполне поработила личность. В то время, как жизнь и труд Илотов шли исключительно на содержание лиц, образующих военную организацию, в это время жизнь и труд этих последних шли исключительно на службу государству – и те, и другие были рабами, хотя и различного рода.

Мы взяли нарочно государства, не только разных исторических эпох, но и совершенно различных народностей по крови, как древние греки, египтяне, негры, Дагомеи, чтобы показать, что не племенные или расовые особенности были причиной развития у них некоторых общих форм устройства, а именно воинственные условия их жизни и их воинственный тип. Одним словом, существующее здесь сходство общественных структур не может быть приписано унаследованию этими общественными единицами одного общего характера. Огромные контрасты в количестве народонаселения этих государств, изменяющегося начиная от миллионов и кончая тысячами, не допускают предположения о том, чтобы эти общие черты структуры стояли в зависимости от объема. Не может быть также предположено, что сходство условий, состоящих в климате, виде страны, почве, флоре, фауне, или сходство в обычаях, происходящее от этих условий, могло иметь какое-либо участие в образовании сходства организаций этих обществ, так как местности, занимаемые ими, представляют бесчисленные несходства. Таким образом, те черты, которые являются общими каждому из всех их и которые не могут быть приписаны никаким другим причинам, должны быть отнесены к обычной воинственности, характеризующей всех их. Индукция имеет результатом дальнейшее подтверждение этой зависимости; и этот результат совершенно соответствует тем результатам, которые сейчас были даны путем дедукции.

Если еще остается какое-либо сомнение, то оно должно исчезнуть при наблюдении того, как постоянная воинственность сопровождается развитием военной организации. Трех примеров будет достаточно.

Во время римских побед проявлявшееся не раз стремление генералов-победителей сделаться деспотами, наконец осуществилось, и титул императора, имевший первоначально военное значение, сделался титулом гражданского правителя; это ясно показывает нам, что, как в начале, так и на высших ступенях развития, политическое главенство зарождается из военного; затем, как обыкновенно случается, политическим правителям постепенно стали приписывать божеские качества, что проявилось в принятии императором священного имени – Август, а также и в действительном развитии обоготворения его народом; одновременно с этим тут с большой ясностью выступают те дальнейшие черты, которые характеризуют воинственный тип в его развитой форме.

Если не де-юре, то де-факто в императоре поглощались другие роды власти. По словам Дюрюи, он имел: «право предложения, т.е. издания законов; право принятия и решения апелляций, т.е. высшую юрисдикцию; право останавливать трибунским вето всякую меру, всякий приговор, т.е. противопоставлять свою волю законам и судам; право созывать сенат или народ и председательствовать над ними, т.е. направлять избирательные собрания согласно со своей волей. Прерогативы эти он имеет не на одни год, а на всю жизнь, не только в Риме, а в целой империи; не разделяя их с десятком других лиц, а действуя собственнолично; не давая, наконец, никакого отчета, так как он никогда не слагает с себя своей должности».

Вместе с этими переменами шло и увеличение числа и точности социальных подразделений. Император «поставил между собою и массами множество лиц, правильно распределенных по категориям, причем одни стояли над другими таким образом, что вся эта иерархия, давя всею своею тяжестью на стоящие внизу массы, делала народ и мятежные личности вполне бессильными. Остатки древнего сословия патрициев заняли первое место, а за ним сословие капиталистов или сословие всадников – три стоящих одна над другой аристократии. Сыновья сенаторов образовывали класс, непосредственно стоявший между сословиями сенаторов и всадников… Во втором столетии семейства сенаторов образовали наследственное привилегированное дворянское сословие».

В то же время административная организация сделалась шире и сложнее.

«Август создал большое число новых должностей, например, верховный надзор за общественными работами, за дорогами, водопроводами, руслом Тибра, раздачей хлеба народу. Он создал также многочисленные должности уполномоченных для финансовой администрации империи; в Риме было тысяча шестьдесят муниципальных должностных лиц».



Характер устройства, свойственный армии, распространился двумя путями: военные чины получали гражданские обязанности, а гражданские чиновники становились отчасти и военными. Сановники, назначенные императором, стремясь заместить собою сановников, выбранных народом, присоединили к своей гражданской власти и власть военную, и хотя при Августе префекты преторианцев были лишь военными начальниками, однако они постепенно захватили в свои руки и всю гражданскую власть, так что в конце концов сделались первыми лицами в империи после императора. Кроме того, правительственный организм возрастает присоединением к нему целых организаций должностных лиц, бывших доселе независимыми. «В своем рвении организовать все он стремился региментировать даже самый закон, а свободные профессии обращал в общественные должности». Для усиления власти этой широкой администрации войско было сделано постоянным и подчинено строгой дисциплине. По мере роста регулятивной и принудительной организации увеличивались и повинности производителей и, как было показано мимоходом в предыдущей главе относительного римского режима в Египте и Галлии, рабочая часть государства все более и более низводилась до формы постоянного комиссариата. Италия, наконец, дошла до такого положения, в котором огромные области «вверялись вольноотпущенникам, единственные соображения которых состояли в том, как бы обработать землю с возможно меньшими издержками и как бы извлечь от работников наибольшее количество труда при наименьшем количестве пищи».

Затем может быть приведен пример, подлежащий нашему непосредственному наблюдению, – пример Германской Империи. Черты воинственного типа, обнаруживавшиеся в Германии и раньше, со времени последней войны стали гораздо яснее. Армия активная и пассивная, включая сюда чиновный и служебный персонал, увеличилась почти на сто тысяч человек; а реформы 1875 и 1880 годов, поднявшие значение резервов, на практике послужили к дальнейшему увеличению этого числа. Кроме того, когда мелкие Германские государства по большей части отказались от управления своими частями (войска), германская армия теснее сплотилась воедино; даже армии Саксонии, Вюртемберга и Баварии, подчинившись верховному контролю империи, с этих пор перестали быть независимыми. Вместо ежегодного утверждения военного бюджета, как это практиковалось в Пруссии до образования Северо-Германского союза, имперский парламент был, в 1871 г., принужден вотировать требуемую годичную сумму на три года вперед; в 1874 г. он сделал то же самое на следующие семь лет, а затем, в 1880 году, в значительной мере увеличенная сумма для содержания увеличившейся армии была утверждена еще на семь лет; таким образом очевидно, как мало-помалу народный контроль устраняется императорской властью. Одновременно гражданское управление заменяется, двумя путями, управлением военным: обер-офицеры за долгую службу награждаются назначениями на гражданские места, причем местные общества вынуждены оказывать им предпочтение перед гражданскими чиновниками; во 2-х, немалое число лиц из высшего гражданского чиновничества, а также из университетов и учителей государственных школ, прослуживших один год волонтерами, считаются офицерами ландвера. В течении так называемой Kulturkampf, церковная организация была поставлена в большее подчинение государственной организации. Священники, отрешенные от должности епископами, оставлялись на своих местах; для духовных лиц стало считаться преступным открытое участие в оппозиции правительству; оппозиционным епископам прекращалась выдача содержания; curriculum церковнослужителей были предписаны государством и требовался государственный экзамен, а в то же время было установлено право государства на удаление их страны оппозиционных духовных лиц. Переходя к промышленности, мы замечаем, во-первых, что начиная с 1873 г., совершается постепенный переход железных дорог в руки государства; так что, частью путем стройки их вновь (главным образом для военных целей), частью путем купли – три четверти всех железных дорог Пруссии сделались собственностью государства; такой же точно процент доставляют и другие германские государства, конечная цель при этом – сделать все дороги правительственными. Вмешательство в торговлю усилилось различными способами: то протекционными тарифами, то возобновлением законов о росте, то ограничением воскресного труда. При посредстве своих почтовых порядков государство присвоило себе и промышленную функцию – оно принимает к платежу и получает деньги по переводным и простым векселям, и даже пока не было остановлено протестами торговцев, оно брало на комиссию книги от издателей. Затем идут прямые и косвенные меры для распространения контроля над жизнью народа. С одной стороны, изданы законы, по которым до середины последнего года было закрыто двести двадцать четыре социалистических общества, остановлено сто восемьдесят периодических изданий, запрещено триста семнадцать книг и т.п.; и в силу которых различные местности были объявлены в малом осадном положении. С другой стороны, можно упомянуть о проекте князя Бисмарка восстановить цехи ( т.е. корпорации с принудительными уставами для их членов), а также о его проекте государственного страхования, при помощи которого работники оказались бы значительно связанными. Хотя меры эти не были осуществлены в тех формах, в которых они предлагались, однако уже самое предложение их достаточно указывает на общее направление. Во всех этих нововведениях мы видим стремление к развитию более сплоченной структуры, к увеличению военной части сравнительно с промышленной, к замене гражданской организации военной, к усилению личных ограничений и регулированию индивидуальной жизни в большем числе частных случаев.

Остается упомянуть наше собственное общество, со времени возрождения в нем воинственности, которое в последнее время так заметно, что наши иллюстрированные журналы почти ничем другим не наполняются, кроме военных сцен. Уже в книге «Основания Социологии» я указал различные пути, которыми система принудительной кооперации, характеризующая воинственный тип, подкапывалась под систему свободной кооперации, характеризующей промышленный тип; с того времени (июль 1876 г.) появились и другие перемены, в этом же самом направлении. В самой военной организации мы можем указать на возрастающее стремление, для приобретения большего внешнего значения, обратить волонтеров в регулярную армию, так, чтобы вместо оборонительной деятельности, бывшей их первоначальной целью, иметь возможность действовать и наступательно. К этому мы можем прибавить, что стремление, проявлявшееся в прошедшее поколение, – ослабить, насколько возможно, военный характер армии ношением статского платья, в настоящее время остановлено приказом, обязывающим офицеров городских гарнизонов носить форму и вне службы, как это водится в более воинственных странах. Пойдет ли дальше захват военным сословием гражданских функций (дошедший в 1873-74 г. до того, что в разное время девяносто семь полковников, майоров, капитанов и лейтенантов исполняли обязанности инспекторов в научных и художественных школах), – я сказать не могу; но уже ясно можно видеть столь значительное усиление военного духа и дисциплины среди полиции, что чины ее, одевши шлемообразные шляпы, начавши носить револьверы и смотря на самих себя, как на полусолдат, стали говорить о народе, как о «гражданах», и в некоторых случаях практиковать по отношению к «гражданам» военного рода надзор, примером чего может служить глава Бирмингамской полиции, подчиненные которого разводят по домам совершенно покойных, но подгулявших граждан, а на следующее утро возбуждают против них судебное преследование; а также полицейские команды, направляющие движение экипажей на Лондонских улицах. Исполнительная власть все более и более берет верх над всеми другими правительственными функциями. Так, в делах Кипра и в Индийском вице-королевстве, она действует по секретным инструкциям из метрополии. Различными второстепенными путями проявляются старания освободить чиновничество от народного контроля, как это видно, например, в желании, выраженном палатой лордов, чтобы вешание преступников в тюрьме, доверенное исключительно властям, не имело бы никаких других свидетелей; и в совете, данном последним министерством внутренних дел (11 мая 1878 г.) городскому совету в Дерби, чтобы он не вмешивался в распоряжения начальника полиции (военного) относительно его подчиненных, – случай, который показывает стремление к централизации местной полицейской власти в руках министерства внутренних дел. Одновременно мы видим различное, действительное или предполагаемое, расширение государственной деятельности, заменяющей или ограничивающей частную деятельность. Здесь может быть упомянута награда за «розыск» (“endowment of research”), которая отчасти уже вытеснена правительственным фондом, и которую многие желают устранить совершенно; сюда же подходит и предложенный закон об установлении реэстров учителей, одобренных властью; билль, предполагающий устроить центральную инспекцию над местными публичными книжными магазинами; проект принудительного страхования, – проект, назидательным образом показывающий нам, какими путями регулятивная политика расширяет свою область: так, ввиду того, что принудительная благотворительность порождает в бедняках непредусмотрительность, этого думают избегнуть введением обязательного страхования. Стремление к учреждениям воинственного типа видны также и в увеличившемся спросе на некоторые виды покровительственной системы и также в жалобах некоторых великосветских газет на то, что дуэли вышли из употребления. Даже и в такой партии, которая по своему положению и функции стоит в антагонизме с воинственностью, мы видим распространение военной дисциплины; например, система частных митингов для переговоров перед выборами, введенная для лучшей организации либеральной партии, является одной из таких систем, которые неизбежно более или менее централизуют власть и контроль над личной деятельностью.

Таким образом, характеристические признаки военного типа, найденные нами a priori, существуют постоянно не только в обществах с непрерывной высшей степенью воинственности, но, как мы видели, также и в таких обществах, где простое увеличение военной деятельности влечет за собой развитие тех же признаков.

В некоторых местах я высказал, а в других подразумевал, что между устройством общества и характером его граждан существует необходимое соотношение. Теперь следует рассмотреть более подробно характер, свойственный членам типического воинственного общества и обыкновенно проявляющийся в них.

При равенстве других обстоятельств, общество будет иметь успех на войне пропорционально тому, в какой мере его члены одарены телесной силой и мужеством. И, в среднем выводе, между борющимися обществами переживание и расширение выпадает на долю тех, в которых физические и духовные свойства, вызванные войной, не только сильнее выражены, но и пользовались наибольшим уважением.

Египетские и Ассирийские скульптурные памятники и надписи показывают, что храбрость более всех других свойств считалась достойной уважения. О словах: хороший, честный и т.п., как они употреблялись древними Греками, Грот замечает, что они «означают человека знатного происхождения, богатого, влиятельного и смелого, оружие которого было сильно для кары и для защиты, каков бы ни был склад его моральных чувствований; в то время как противоположный эпитет – «дурной» обозначает человека бедного, низкого и слабого, который по своим наклонностям, как бы они ни были добродетельны, не возбуждает в обществе ни больших надежд, ни опасений. «Тем же самым следует объяснять отождествление у Римлян храбрости и добродетели. В ранние смутные времена, по всей Европе, рыцарский характер, характер, пользовавшийся уважением, прежде всего требовал бесстрашия: без этого все другие хорошие качества не принимались в расчет, но при нем прощались всевозможные недостатки.

Если среди борющихся групп первобытных людей одни из них легче переносили убийство своих сочленов лицами других групп и не мстили за это, тогда как другие уж мстили, то группы, не знавшие мести, должны были подвергаться постоянным безнаказанным нападениям, а в силу этого были осуждены или постепенно исчезнуть, или искать убежища в неудобных для жительства местностях. Следовательно, среди таких условий, переживают непрощающие. Затем, lex talionis (закон возмездия), возникающий первоначально между борющимися группами, становится законом и врутри самой группы; хроническая вражда между сложными семействами и кланами воплощает общий принцип: – жизнь за жизнь. Под военным режимом месть становится добродетелью, а уклонение от нее пороком. Между Фиджийцами, воспитывающими своих детей в злобных чувствах, не редкость, что человек скорей покончит с собой самоубийством, чем переживет оскорбление и оставит неотмщенной обиду; иногда умирающий Фиджанин завещает своим детям, как долг, совершить отмщение… Такого рода чувства и зависящие от них образ жизни мы замечаем у всех народов, охваченных воинственностью или переживших прежде это состояние, хотя бы во всех других отношениях эти народы совершенно не походили друг на друга. Из племен отдаленного Востока мы можем привести в пример Японцев. Им внушается, что нельзя жить под одним небом с убийцей отца, что для убийцы брата человек всегда должен иметь при себе и наготове свое оружие, что с убийцей друга человек не может жить в одном государстве». Из западных стран может быть приведена в пример Франция феодального периода, когда родственники убитого или обиженного были по установившемуся обычаю обязаны отомстить родственникам обидчика, и даже тем из них, которые жили далеко и ничего не знали о случившемся. Даже в сравнительно ближайший период, например, во времена аббата Брантома, дух времени был таков, что этот служитель церкви, завещая своим племянником долг мести за все неотмщенные несправедливости, сделанные ему в старости, говорит про себя: «я могу похвалиться, и за это благодарю Господа, что я не перенес ни одной обиды, не отомстив обидчику». Черногорцы, народ, ведущий в продолжение столетий войну с Турцией, – ясно показывают нам, что оживленная воинственность делает чем-то вроде обязанности частную и общественную месть. “Dans le Montenegro” говорит о Буэ: “on dira d’un homme d’une natrie (клана), ayant tue un undividu d’une autre: cette natrie nous doit une tete, et il faut que cette dette soit aquittee, car qui ne se venge pas ne se sancitie (sanctifie?) pas”010 .



Разрушительная деятельность против врагов, если она является хронической, делает разрушение источником удовольствия; а там, где успешное подчинение своих единоплеменников считается высочайшим достоинством, там возникает наслаждение от насильственного пользования властью, и люди, гордясь грабежом побежденных, перестают уважать права собственности вообще. Как невероятно, чтобы люди были храбры с врагами, и в то же время трусливы с друзьями, так же точно невероятно, чтобы и другие чувства, вскормленные постоянными внешними столкновениями, не проявились бы и у себя дома. И действительно, как мы видели, вместе с воспитанием мести во внешних отношениях общества, идет и развитие мстительных чувств и внутри общества. Все другие привычки, в стремлениях и деятельности, неизбежно создаваемые постоянной войной, должны действовать таким же образом и на социальную жизнь вообще. Различные местности и времена дают нам факты, доказывающие, что в воинственных государствах права жизни, свободы и собственности пользуются небольшим уважением. Кровожадность дагомейцев, которые воинственны до такой степени, что у них участвуют в войне оба пола, и которые совершают ежегодные вторжения ради ловли невольников, «для снабжения средствами королевского казначейства», – доказывается ежегодным «обычаем», на котором, для народного удовольствия, убивают множество человеческих жертв. Точно также и фиджийцы, народ в высшей степени воинственный и по своей деятельности, и по типу организации, народ, которые доказывает свое равнодушие к жизни не только убийствами своих собственных сочленов для каннибальских пиршеств, но и умерщвлением громадного числа своих собственных детей, и принесением человеческих жертв при самых обыкновенных случаях, вроде, например, спуска нового челнока, – так уважает жестокость, что совершение убийства почитается здесь подвигом. Ранние летописи азиатских и европейских народов показывают нам то же самое соотношение. Все, что нам известно о первобытных монголах, которые, после своего объединения, избивали целые массы восточных народов, – представляет нам хроническое господство жестокости, как вне, так и внутри их племен; внутренние убийства, которые, начиная с самого раннего времени, характеризовали воинственных турок, служат и теперь их отличительным признаком. То же было у греков и египтян, в доказательство чего достаточно привести убийство двух тысяч илотов спартанцами, у которых жестокость была обычным явлением, – многочисленные избивания граждан подозрительными римскими императорами, и их кровавые зрелища, обнаруживающие как в них, так и в их подданных развитую кровожадность. Там, где жизнь мало ценится, неизбежно должна мало цениться и свобода: если человек не задумывается покончить убийством жизнь и деятельность другого, то он, конечно, еще менее затруднится стеснить его деятельность, или держать его в оковах. У воинственных диких народов, обращающих в рабство, если не съедающих своих пленников, мы находим обычным от отсутствие уважения к свободе даже своих собственных сограждан, которое характеризует воинственные общества вообще. Как незначительны были при господстве воинственного режима, – более или менее ясно развитого во всех древних исторических обществах, – какие бы то ни было чувства, отвращающие от лишения людей свободы, достаточно доказывается тем фактом, что даже в учении первоначального христианства не было прямо выраженного осуждения рабству. Естественно, то же самое происходит и по отношению к праву собственности. Там, где уважается господство, основанное на силе, там права слабейших на их собственность мало уважаются сильнейшими. На Фиджи захват имени подданного считается совместным с властью главы, а кража считается добродетелью, если ее не откроют. В Дагомее король «прижимает» всякого, кто приобретает собственность. У спартанцев искусному, удачно укравшему, воришке аплодировали за его кражу. В средневековой Европе наряду с постоянными кражами одним обществом у другого шли постоянные кражи и внутри каждого общества. При Меровингах «убийства и преступления, о которых она (Церковная История Франков) рассказывает, почто все имели целью захват сокровищ убитых людей»; а при Карле Великом хищения, совершаемые чиновниками, были хроническими: так сказать, за спиной короля, «его сановники присваивали себе фонды, назначенные на доставление пищи и одежды работникам».

Там, где войны составляют обычное занятие, где требуемые ими качества необходимы и в силу этого почитаются, – там смотрят с презрением на всякого, кто не проявляет их в своей жизни, а занятия такого человека считаются бесчестящими. На ранних ступенях развития земледелие является делом женщин и рабов – людей покоренных или их потомков; промышленность всякого рода, производимая подвластными классами, еще долго отождествляется с низшим происхождением и природой. В Дагомее «земледелие презирают, потому что для занятия им употребляются рабы». «Даже второстепенные японские дворяне и чиновники питают высочайшее презрение к торговле». О древних Египтянах Уилькинсон говорит: «предубеждение против механических занятий в среде лиц, считавшихся воинами, было столь же сильно, как и в суровой Спарте». «К промышленности и торговле (древние) Персы питали высочайшее презрение, пишет Раулинсон. Развитие сословной дифференциации, сопровождавшее завоевательные войны Римлян, было ускорено установившимся правилом, по которому почиталось позорным зарабатывать деньги трудом, а этому помог и закон, а этому помог и закон, запрещавший сенаторам и сенаторским сыновьям заниматься спекуляциями. Нужно ли доказывать, как велико презрение военных классов к торговым по всей Европе вплоть до настоящего времени?

1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   25


База данных защищена авторским правом ©stomatologo.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница