М. фуко "история безумия в классическую эпоху"



Скачать 132,26 Kb.
Дата12.03.2017
Размер132,26 Kb.

М. ФУКО "ИСТОРИЯ БЕЗУМИЯ в КЛАССИЧЕСКУЮ ЭПОХУ"




ИСТОРИЯ БЕЗУМИЯ в КЛАССИЧЕСКУЮ ЭПОХУ

Вступ. ст. З.Сокулер, предисл. М.ФУКО, ИСТОРИЯ БЕЗУМИЯ в КЛАССИЧЕСКУЮ ЭПОХУ, пер. с фр. И.Стаф. - СПб.: Университетская книга, 1997. - 576 с.; тираж 10 000 экз.; серия "Книга света"; ISBN 5-7914-0023-3.

Мэтр французского структурализма Мишель ФУКО, сам себя, правда, никогда к структуралистам не относивший, так как полагал, что описывает динамику истории, а не статику структуры, может быть назван, пожалуй, самым публикуемым на русском из числа современных европейских философов. Буквально за последние несколько лет вышли "Слова и вещи" (СПб., 1994), "Археология знания" (Киев, 1996), "Воля к истине" (М., 1996), "ИСТОРИЯ БЕЗУМИЯ в КЛАССИЧЕСКУЮ ЭПОХУ" (М., 1997), о которой речь пойдет ниже, и это не считая менее фундаментальных исследований и отдельных статей. Первая книга ФУКО в переводе на русский появилась еще в 1977 году. И это вполне оправданно, поскольку его работы составляют как бы непрерывный цикл, эпопею формирования современного человека и требуют для адекватной оценки целостного восприятия.

К идее воссоздания генеалогии современного человека философ пришел не сразу. Он начинал как марксист и даже около трех лет состоял в Коммунистической партии Франции. Возможно, здесь сказалось не столько влияние Маркса, сколько Гегеля, и, конечно, общих для молодых интеллектуалов послевоенной Франции умонастроений. От Гегеля, несомненно, происходит стремление ФУКО описать именно динамику формирования современного человека, с его особым типом мышления и особенной мифологией. З.А. Сокулер, автор вступительной статьи к "Истории БЕЗУМИЯ в КЛАССИЧЕСКУЮ ЭПОХУ", точно подметила и связь построений ФУКО с идеями Ницше, скорее формальную, чем содержательную. Изучая работу Ницше "К генеалогии морали", ФУКО обратил внимание на саму постановку вопроса, на идею генеалогии, на попытку описать мораль не традиционным образом, не как нечто изначально присущее человеку и характеризующее его сущность, а как исторически обусловленный способ отношения к миру. Именно исследование наиболее свойственных современной европейской культуре явлений в их становлении и создает надтекстуальное единство основных произведений Мишеля ФУКО.
Большинство его работ связано с гносеологией, или, точнее, с критической историей наук. Даже пафос первого тома "Истории сексуальности" (это "Воля к знанию", вошедшая в упоминавшийся выше сборник "Воля к истине"), несомненно, гносеологический. "ИСТОРИЯ БЕЗУМИЯ в КЛАССИЧЕСКУЮ ЭПОХУ"- это тоже ИСТОРИЯ науки, ИСТОРИЯ становления психиатрии. Основная часть исследования посвящена периоду примерно с шестнадцатого по восемнадцатый век - именно этот отрезок понимает ФУКО под классической эпохой. Но в целом книга охватывает гораздо более длительный этап - с конца средневековья, когда сумасшедшие считались скорее просветленными, чем больными, и до начала девятнадцатого века, времени появления первых психиатрических лечебниц, когда безумие начало приобретать свой современный статус. ИСТОРИЯ психиатрии - это ИСТОРИЯ БЕЗУМИЯ, ИСТОРИЯ формирования в общественном сознании понятия сумасшествия как болезни, долгая и непростая.

Выбор понятия БЕЗУМИЯ в качестве объекта анализа не случаен. С конца девятнадцатого века, с появлением Ницше и Жерара де Нерваля (которых часто упоминает ФУКО), дискурс БЕЗУМИЯ ворвался в европейскую культуру и за следующее столетие почти вытеснил из нее дискурс рациональности. Кстати, тема БЕЗУМИЯ всегда присутствовала в европейской литературе, и ФУКО отслеживает ее развитие. Пожалуй, пик интереса к безумию литература пережила еще до Ницше, в ЭПОХУ романтизма, и как тут не вспомнить "Серапионовых братьев" Гофмана. Целые вереницы безумцев проходят перед читателями Гофмана, и, не будучи, вроде бы, основными героями, именно они связывают разрозненные новеллы в единое целое романа. А до этого были еще безумцы Шекспира. Правда, следует учесть, что все это - речи о безумцах, время речей безумцев в культуре наступило после Ницше. Но дело даже не в этом, а в роли, которую безумие как мифологема, постоянно изменяясь, играло и продолжает играть в сознании европейского человека. С развитием психологии роль эта только возросла, и для многих, пытающихся формулировать сущность человека разумного в двадцатом веке, единственно возможным стало апофатическое определение от противного, через безумие. ФУКО пишет: "Под психологией мы понимаем определенное явление, присущее западному миру начиная с XIX в., - тот монолитный постулат, который был определен современным человеком, но который определяет и его самого: человеческое бытие не характеризуется через некое отношение к истине, но наделено присущей ему и только ему, открытой вовне и одновременно потаенной, собственной истиной.

Последуем же за языком в его свободном течении: homo psychologicus - это прямой потомок homo mente captus" (с. 516). То есть человек психологический - прямой потомок человека безумного.

ФУКО прослеживает все метаморфозы этой мифологемы. Первоначально средневековые безумцы - это люди Божьи, те самые нищие духом, которым (неточный перевод с греческого!) открылось царствие небесное. Мудрость мира сего, если вспомнить апостола Павла, есть безумие перед Господом, соответственно, по контрапозиции (а средневековые схоласты были большими мастерами в рассуждениях такого рода), безумие в мире есть высшая мудрость. Не случайно вплоть до начала классической эпохи в литературе и фольклоре безумец опровергает псевдомудрецов и оказывается носителем подлинной истины. Но постепенно оценка БЕЗУМИЯ меняется, и оно становится одним из пороков, а по мере утверждения рационализма и основным пороком, источником всех прочих. У Мольера безумец уже в лучшем случае симулянт, в худшем - негодяй, чаще же и то, и другое. И безумцы, наряду с преступниками, попадают в специально созданные заведения, которые не имели ничего общего с больницами, но много общего - с тюрьмами.

Не самая главная, но четко прослеживаемая на протяжении всей книги задача автора - критика традиционной истории психиатрии. Ее, как историю любой науки, принято описывать как постепенное накопление знаний, неспешный отказ от заблуждений, то есть прогресс, приведший в конечном итоге к возникновению лечебниц для умалишенных, а также современных методов лечения. По ФУКО же, психиатрия (он предпочитает для обозначения ранних стадий развития этой науки термин "нозография") не нашла, а создала в безумце больного, постепенно формируя свою теоретическую базу, проделав путь не от наблюдений к обобщениям, а наоборот. Причем теории БЕЗУМИЯ были долгое время еще безумнее, чем объект, который они исследовали, как не без язвительности отмечает ФУКО. Так, во времена господства механицизма врачи склонны были объяснять все явления человеческой психики движением "животных духов". "Как правило, животные духи относят к сфере восприятия. Димерброк ...утверждает, что они незримы, опровергая Бартолина, якобы видевшего их... Халер... утверждал, что они не имеют вкуса, и возражал Жану Паскалю, который попробовал их и нашел кислыми..." (с. 542). Среди причин БЕЗУМИЯ называли все, что угодно, в частности, чтение книг: "Девочка, которая десяти лет от роду читает, вместо того чтобы резвиться, в двадцать лет превратится не в добрую кормилицу, а в истеричку" (с. 370). Мысль, между прочим, довольно верная, и примеры, ее подтверждающие, ныне можно встретить на каждом шагу. Но вернемся к нашим безумцам.

Путь от безумца-преступника к безумцу-больному занял больше двухсот лет, только к концу восемнадцатого века кое-кто осознал, что их надо не наказывать, а лечить. Тогда же взамен цепей были изобретены смирительные рубашки. Но так ли уж сильно трансформировался статус безумца, если изоляция как основная мера борьбы с безумием осталась неизменной? Именно борьбы, и не важно, что составляет содержание этой борьбы - наказание или лечение. Безумец воспринимался как чужой, как источник постоянной угрозы в те века, когда он был преступником. Но изменилось ли что-то в его восприятии обществом, когда он стал больным? ФУКО подчеркивает, что последняя глава его книги - еще не завершение истории. ИСТОРИЯ БЕЗУМИЯ закончится тогда же, когда закончится ИСТОРИЯ вообще.

Фундаментальный труд французского мыслителя М. Фуко (1926-1984) «Безумие и неразумие: история безумия в классический век» (1961) принадлежит к тем немногим книгам двадцатого столетия, без которых облик современной западной культуры не был бы таким, каким он сложился к концу века. Более того, «История безумия» входит в число тех книг, без которых западная культура не узнала бы того, как она сложилась в современных формах: с виду специальный труд по истории института психиатрических лечебниц Европы, представленный на соискание докторской степени в Сорбонне, работа Фуко извлекла на свет поразительную картину генеалогии новоевропейской («классической», по терминологии мыслителя) культуры, становление которой начиная с Возрождения сопровождалось неукоснительным вытеснением из социальной жизни многообразных элементов неразумия, игравших существенную роль в организации духовного мира Средневековья. Вскрыв это темное и устойчивое отношение культуры к тому, что ею исключается, отношение культуры к ее пределам, стало быть, к тому, что ее определяет, Фуко обнаружил и другой парадокс: удаляя неразумие к рубежам общественного существования, культура, тем не менее, сохраняла с ним через литературу — через крайние, экзистенциальные опыты искусства, увлекавшие художников к границам (и за границы) безумия — глубокую и патетическую связь. «Это оно, — пишет Фуко, размышляя о трагическом сознании безумия в современной культуре, — пробудило последние слова Ницше, последние видения Ван-Гога. Несомненно, его начал предчувствовать Фрейд, дойдя до самого края своего пути: его великие терзания он хотел символизировать в мифологической борьбе либидо и инстинкта смерти. Это оно нашло выражение в творчестве Арто — творчестве, которое поставит перед мыслью ХХ века, если только она обратит на него внимание, самый настоятельный из всех вопросов и самый опасный, ибо ставя его, нельзя избежать полного смятения; в творчестве, которое непрестанно говорило о том, что трагический очаг нашей культуры был утрачен тогда, когда она отбросила за свои пределы великое солнечное безумие мира, терзания, в которых «непрестанно свершается “жизнь и смерть Сатанинского огня”» [1].



Литературная тема «Истории безумия» была продолжена Фуко в ряде работ 60-х годов: в книге «Раймон Руссель» (1963), посвященной творчеству одного из самых загадочных писателей Франции ХХ века, и нескольких этюдах по новейшей французской литературе (А. Арто, Ж. Батай, М. Бланшо, П. Клоссовски, Р. Лапорт, «новый роман»), к которым примыкают также статьи о Гельдерлине и Ницше. Более фрагментарно литературные мотивы мысли Фуко сказались в книгах «Рождение клиники: археология медицинского взгляда» (1963), «Слова и вещи: археология гуманитарных наук» (1966) и — своего рода заключительным аккордом — в «Порядке дискурса» (1970), инаугуральной речи философа в Коллеж де Франс, после которой они практически сходят на нет.

В отличие от сосредоточенных на разработке генеалогии современного морального субъекта главных трудов мыслителя, которые с момента появления обрастали многочисленными философскими и культурологическими комментариями, литературные размышления Фуко не часто привлекали внимание исследователей [2]. Более того, если судить по отдельным высказываниям философа, то может сложиться впечатление, что сам Фуко не придавал большого значения литературным мотивам своей мысли. Так, в беседе с Р.-П. Друа, обозревателем газеты «Монд», мыслитель следующим образом определил место литературных текстов в своих больших работах 60-х годов: «В «Истории безумия» и книге «Слова и вещи» я на них просто указывал, отмечал их, вроде фланера, который бросает мимоходом: «Вот здесь, видите, — и здесь не обойти «Племянника Рамо». Однако они не играли никакой роли в самой организации процесса исследования» [3]. Сходная оценка роли литературы в развитии основной линии собственно философского поиска прозвучала также и в словах Фуко о книге «Раймон Руссель»: «В моем творчестве эта книга стоит особняком. Я рад, что никто не пытался связать книгу о Русселе с тем, что я написал книгу о безумии и собирался писать историю сексуальности. Я очень рад, что никто не обращал внимания на эту книгу. Это мое тайное убежище, история любви, которая длилась несколько лет» [4]. И все же, даже в этих высказываниях, на первых взгляд полностью отрицающих действенность литературы в работе философа, интерес вызывают два момента: с одной стороны, какая-то необходимость некоторых литературных текстов в творческом поиске Фуко («…здесь не обойти «Племянника Рамо»), с другой стороны, совершенно особенное, какое-то сокровенное отношение к ним, говорящее скорее об их экзистенциальном статусе в творческой судьбе мыслителя («история любви»). Другими словами, при всей своей категоричности эти самооценки философа не только не снимают проблему его отношения к литературе, но, можно сказать, Фуко к литературе, сколько об особом положении литературы в его мысли. Предварительно это положение может быть кратко представлено в такой исследовательской гипотезе: литература была для Фуко больше практикой, нежели объектом анализа. Прежде всего, это был рискованный опыт эстетического преодоления ограниченных возможностей языка философии, опыт выхода философа за пределы философии, за рамки научной дисциплины. В уже цитированной беседе с Р.-П. Друа Фуко, объясняя свое внимание к таким писателям, как Ж. Батай, М. Бланшо, П. Клоссовски, заметил: «В неистовствах Батая, в коварной и тревожной мягкости Бланшо, в спиралях Клоссовски есть нечто такое, что исходит из философии и в то же время играет ей, ставит ее под вопрос, совсем отходит от нее, а потом возвращается… Нечто такое, что, вроде теории вздохов у Клоссовски, связано неисчислимыми нитями со всей западной философией, но при помощи какой-нибудь мизансцены или формулировки, как это происходит в «Бамфомете», вдруг отрывается от нее. Вот эти хождения по самой кромке философии делают проницаемой — стало быть, ничтожной — границу философского и нефилософского» [5]. Вместе с тем, выходы в литературу становились опытами практического исследования того зыбкого первоначала языка, откуда тянутся незримые лингвистические сети, оплетающие буквально все отношения человека к миру; откуда исходят общепринятые представления о границах, разделяющих поэзию, философию, науку; откуда, к тому же, возникают неясные и изменчивые линии, очерчивающие рубежи Разума и Безумия. Напряженный ход развертывания научной концепции книги неоднократно прерывается продолжительными погружениями письма мыслителя в поэтическую глубину языка. Несомненно, одно из самых поразительных из них — образ «корабля дураков», воссозданный Фуко в комментариях к распространенной форме избавления средневекового города от сумасшедших, воплотившегося в творения Бранта и Босха: «Вверить безумца морякам значит избежать того, чтобы он без конца бродил под стенами города; значит сделать его пленником его собственного отправления. Но ко всему этому вода добавляет темную массу собственных ценностей: она не только уносит безумца, она очищает его. Кроме того, плавание предает человека неизвестности, в плавании каждый находится в руках своей судьбы, любое отплытие может стать последним. На своем утлом суденышке безумец отбывает к берегам иного мира, из иного мира он прибывает, когда возвращается […] Он пленник самой свободной стихии, самого открытого пути: он крепко прикован к перепутью, которому нет конца. Он вечный Путник, то есть пленник пути» [6].

По-видимому, именно погруженность письма раннего Фуко в это темно первоначало, из которого проистекают все культурные разграничения, но в недостижимой глубине которого язык играет всей своей протокультурной мощью, придавала «Истории безумия» необыкновенную поэтическую энергию, едва ли не подрывающую собственно научную концепцию книги. Один из первых ее читателей, Р. Кайуа, авторитетный культуролог, сам немало сил потративший на то, чтобы сохранить в собственном письме чистоту незамутненного слова, был настолько поражен таким редким сплавом мифо-поэтического слога и многогранной учености, что, не придумав ничего лучшего, решил передать этот труд другому чародею художественной речи, тревожные переливы которой оспаривают краеугольные достоверности культуры: Морису Бланшо. В своей книге на смерть Фуко Бланшо, вспоминая данный эпизод, запечатлел в нескольких скупых строчках некоторую растерянность Кайуа перед этой грандиозной историко-культурной панорамой, колеблющейся волнами завораживающих литературных образов в духе Босха, Брейгеля и Гойи: «Он сомневался, не разрушит ли величавый барочный стиль это необычное знание, многие фигуры которого — философская, социологическая, историческая — приводили его в замешательство и восторг. Возможно, он увидел в Фуко другого самого себя, присваивавшего его владение» [7]. В приведенном эпизоде показательным представляется не только сомнение Кайуа, но и его решение показать «Историю безумия» М. Бланшо. Принадлежа к тем мыслителям поколения 30-х годов, для которых сюрреализм определил крайне расширительное понимание литературы, Кайуа несмотря на ярко выраженный сциентизм мышления оставался, подобно единомышленникам по «Коллежу социологии» Ж. Батаю и М. Лейрису, прежде всего писателем: передавая рукопись «Истории безумия» Бланшо, он причислял Фуко скорее к поэтом, нежели к ученым.



Вряд ли стоит удивляться колебаниям Кайуа. Книга Фуко действительно представляет собой единственный в своем роде образец исторического труда, научного содержание которого обессмысливается как раз глубиной проникновения ученого в «объект» исследования. Пытаясь дать слово фигурам неразумия, сведенным к безмолвию самоутверждением классического рационализма (экзистенциальным воплощением которого философ считал Декарта, отвергнувшего саму возможность безумия для того, кто мыслит истину), Фуко должен был избегать ловушек наивной рациональности, сложившейся благодаря Монтеня и Паскаля. Другими словами, трагический пафос безумия, исторгнутый Фуко из архивов учреждения психиатрической науки, лишал логос научного исследования обыкновенной безоговорочности, таким образом, литература, искусство, где голоса неразумия могли звучать порой с первозданной силой, составляли необходимые темы работы философа



База данных защищена авторским правом ©stomatologo.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница