Сказка о хождении во власть



страница1/9
Дата25.08.2017
Размер1,29 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9
Владимир Медведев


Огниво, или Сказка о хождении во власть


Отрывок из новой книги
Предварительно – несколько слов о данной публикации.

В самое ближайшее время, не позднее начала следующего 2002 года, из печати выйдет моя новая большая книга «Блаженство плачущих. Психоанализ творчества Х.К.Андерсена».

Я еще не знаю сам – какой она будет в ее окончательном виде. Любое психоаналитическое исследование, чего бы оно предметно не касалось, всегда есть разновидность самоанализа и, поэтому, не может иметь для своего автора иного результата, кроме неудовлетворенности его принципиальной незавершенностью и страха перед последствиями той явно избыточной откровенности, без доброй порции которой исследования подобного рода бессмысленно мертвы и безжизненно скучны.

Не мне судить и о концептуальных находках и просчетах, или о художественных достоинствах и недостатках этой книги. Она писалась и пока еще дописывается в режиме спонтанного перелива потока мыслей, чувств, ассоциаций и символических прозрений в прокрустово ложе текста, структурированного законами грамматики, орфографии и пунктуации. Результат такого процесса всегда компромиссен, всегда несколько неказист и всегда любим, как любимо каждое существо, самим актом своего рождения избавляющее нас от тягот его вынашивания. Но из родной нам всем сказки мы прекрасно знаем, что надежды папы Карло на то, что выструганный им Буратино украсит своим юным голоском тоскливые звуки его старой шарманки, никогда не сбываются.

Деревянный парнишка побежит по своим жизненным тропинкам, уже по-своему реализуя фантазии и мечты своего создателя. Как и всякое новорожденное существо, он защищен от критического взгляда и агрессивного окрика родителя древним «табу младенца», любое покушение на его дальнейшую судьбу равносильно нарушению древних инцестуозных запретов.

Нечто подобное происходит и с этой книгой. Я исторгаю ее из себя и уже никогда не смогу проглотить обратно. А ведь именно для этого, для проективного опредмечивания в тексте слепка с собственной Самости и обратной его интроекции в режиме объектно реализованного самоотоношения, мы в конечном счете и пишем книги, превращая свои мысли в стопку бумажных листов, скрепленных картонной обложкой! И вот в конце многомесячного корпения над компьютерной клавиатурой, когда из творческой кухни появляется, наконец, некое аппетитное блюдо, обильно приправленное интеллектуальными находками и любовно украшенное стилистическими изысками, оказывается, что съесть-то самому его нельзя. Им можно только накормить другого. Настоящий остряк не смеется, настоящий повар не поедает собственноручно приготовленные блюда, настоящий актер не смотрит фильмы, в которых снимался, а истинный автор, как оказалось, просто не в состоянии нормально прочитать написанный им самим текст. Теперь только Вы, уважаемый Читатель, сможете ментально проглотить мое творение и распробовать его вкус, сможете прожевать его, смакуя, и проглотить, сможете переварить его и сделать частью своего опыта, своей памяти, своего психического багажа. Надеюсь, что в этом плане оно Вас не разочарует.

А что же остается на мою долю?

Во-первых, самим актом творения мне даровано чувство освобождения от частички собственного Я, давно уже стремившейся отпочковаться и начать собственную самостоятельную жизнь. Творчество в этом отношении подобно психотическому припадку: оно позволяет нам раздваиваться и выпускать своего двойника, свое «творческое Я», имаго собственной инфантильности и «ненормальности», на пространство некоей адекватной ему фантазийной реальности. Выйти оттуда наш двойник уже не сможет, он навсегда становится персонажем, элементом создаваемой нами художественной формы. Он попался в эту ловушку, сожрав приманку творческого экстаза, и теперь может быть отпущен, а точнее – вышвырнут на свободу. Именно он, мой отпочковавшийся двойник проведет Вас по дорогам и тропинкам сказочной страны, созданной гением Ханса Кристиана Андерсена. Именно с ним, а отнюдь не со мной, Вы будете беседовать, соглашаясь или споря, на страницах моей новой книги. Не стесняйтесь и не деликатничайте с ним: как только мною будет поставлена последняя точка в последней главе данной книги, она заживет своей собственной жизнью в головах ее (а не моих!) читателей.

Во-вторых, у меня теперь есть Вы, уважаемый читатель этих строк. Ведь актер может и не смотреть на экранное воплощение своей игры, а повар может сам не пробовать своих кулинарных изысков. Но без зрителя и, соответственно, без клиента-гурмана они не в состоянии прожить и дня. И дело тут не в пафосе трюизмов, типа – «все, что я пишу, я пишу для Вас…!!!». Дудки, ни для кого на свете, кроме себя любимого, на такие муки не пойдешь, уж можете мне поверить! Все гораздо проще и, одновременно, гораздо серьезнее. Отторгнув от себя и замкнув в структуре текста свое инфантильное начало, автор начинает испытывать некий душевный вакуум, некую недостаточность, которую можно восполнить только уходом в массу себе подобных людей, симбиотическим растворением в ней.

И поэтому написать книгу – это всего лишь полдела; далее ее надо опубликовать, т.е. размножить и распространить в максимально возможном количестве экземпляров. Вот это и есть награда для автора. Потенциально патогенная частичка его Я, отщепившись в творческом акте и зажив собственной жизнью, мгновенно размножается, проникает в души сотен и тысяч людей и оживает там, принимая новые формы и оттенки. И эти люди – уже не фантазийные персонажи; они реально существуют и составляют не менее сплоченное интимное братство, чем любители красных кружек «Нескафе»1. И само наличие таких людей делает дальнейшее творчество чем-то относительно нормальным, позволяет автору не раздваиваться перманентно, истощая себя и источая свое Я, а ментально клонироваться и вывести творческий акт на уровень некоей слегка странноватой, но вполне реальной коммуникации. Именно потребность в подобной виртуальной коммуникации и толкнула меня на публикацию отрывка из еще не завершенного исследования.


Начатая как чисто иллюстративный очерк по технике символической интерпретации, данная книга выросла в достаточно объемное и – в силу этого обстоятельства – довольно-таки рыхлое образование, состоящее из четырех разностилевых разделов, о содержании которых будет рассказано ниже. Концептуально изложение материала строится на базе полного психоанализа «личной сказки» Ханса Кристиана Андерсена – «Снежной Королевы», а прочие, и более ранние, и более поздние тексты великого датского сказочника анализируются в ряде тематических приложений к основному тексту.

Одно, самое первое из таких приложений, посвященное первой из опубликованных Андерсеном сказок, сказке «Огниво», я и представляю Вашему вниманию, снабдив его Обращением и двумя Присказками, взятыми из основного текста новой книги.


ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЮ
Перед Вами, уважаемый Читатель, очень странный текст. Писался он урывками, в течение немногочисленных свободных утренних часов, когда голова еще не занята заботами дня и ассоциации скользят по поверхности анализируемого материала, рисуя на нем странные и непредсказуемые узоры.

Поначалу мною планировался к изданию сборник статей, посвященных теме «Психоанализ сказки», которой я в общей сложности посвятил уже более десяти лет преподавания и практической работы. В состав этого сборника должна была войти и относительно небольшая статья о сказке Ханса Кристиана Андерсена «Снежная королева», содержание которой некогда было мною проработано в качестве иллюстративного материала к лекционно-практическому циклу по сказкодиагностике и сказкотерапии. И я решил немного обновить этот текст, освежить его рядом примечаний и сносок, короче говоря – сделать из него нечто вроде заявки на дальнейшую работу над сказочным миром Андерсена, отложив саму эту работу на более спокойный период жизни. У этого текста было даже свое название – «Слезы капали. Опыт полного психоанализа сказочного текста на материале сказки Х.К.Андерсена «Снежная королева».

Как же я был наивен! Андерсен захватил меня в плен и как малого ребенка провел по все расширяющейся спирали: сначала по волшебным тропкам сказки «Снежная королева», где познакомил с маленькими Каем и Гердой, затем – вывел на простор своей сказочной страны и дал возможность почувствовать силу своего дара, дара говорить с нами, взрослыми людьми о вытесненном мире детства. Вместе с Андерсеном мы сумели воспарить над детской культурой, смогли увидеть, что это сказочное царство грез и фантазий структурировано сложной, многоуровневой системой символики, отсылающей нас к истокам культурогенеза – в древний Египет, в античную Грецию, в эпоху раннего христианства. А затем, что для меня самого (клянусь!) было полной неожиданностью, датский сказочник вдруг заговорил языком психоанализа и начал претендовать на роль даже не соавтора, а – учителя самого Фрейда, также как и все мы выросшего на андерсеновских текстах. Оказалось, что «психоанализ по Андерсену» – это глобальный по значимости и предельно откровенный по эмоциональному накалу запрос гениального невротика, который пытался помочь себе сам посредством самоанализа, проводимого на сказочном материале, но потерпел фиаско, на особого рода организованную коммуникацию с особым образом подготовленным человеком. Именно Андерсен дал символический язык этому запросу и вложил этот язык в детские души своих читателей.

И он успел вовремя. Последний свой сказочный цикл он опубликовал всего за восемь лет до рождения на свет Зигмунда Фрейда, человека, который воплотит мечту сказочника в реальность, вот уж воистину «сказку сделает былью». В момент рождения психоанализа как теории бессознательного и как практики психотерапевтической помощи, рождения, зафиксированного в тексте знаменитой книги «Толкование сновидений», произошло первое намеренное погружение человека в глубины собственной психики. И погружение это закончилось бы очень печально, как это всегда бывает в историях о героях, в одиночку отправляющихся в неизведанное и кощунственно приоткрывают полог тайны, заповеданной богами, если бы у нашего с Вами героя – доктора Фрейда – не было двух путеводных нитей, организующих его опыт самоанализа, не было двух «карт бессознательного». Он взял с собой много мифов; и это были мифы Иудеи, Египта и Греции. И он взял с собой одну сказку; и это была сказка Ханса Кристиана Андерсена «Новый наряд короля». Такого багажа, такой страховки оказалось достаточно, чтобы экстремальный туризм погружения в бессознательное завершился относительно благополучно.

И мы с Вами, уважаемый Читатель, попробуем развернуть и расшифровать остальные, не использованные Фрейдом свитки того атласа бессознательного, каковым является сказочное наследие Ханса Кристиана Андерсена. Но я прошу Вас – не перечитывайте сказки Андерсена перед прочтением моего опуса. Поверьте, уважаемый Читатель, что Ханса Кристиана Андерсена я уважаю не меньше, чем Вас и потому ко всем его текстам я отнесся максимально корректно. Все, что я цитирую из его сказок, там действительно есть, хотя Вы, не сомневаюсь, порою будете в этом сомневаться и обвинять меня в натяжках и анахронизмах. Потом вы перечтете эти тексты сами и убедитесь, что я ничего не переврал и не перепутал. Давайте просто вспомним, возродим Андерсена в себе, приобщимся к первичной, чистой культуре глубинной психологии в том ее виде, в каком она явилась миру в маленькой тихой северной стране накануне великих культурных катаклизмов, породивших тот мир, в котором живем мы сегодня.
* * * * *
Стоп, примерно на половине книги воскликнет кто-то из вас, автор просто шутит; вся его «книга» – образчик околоаналитического стеба, который следует воспринимать как игру ума, как набор радужных отблесков на поверхности мыльных пузырей. Они порадуют наш глаз, лопнут и мы забудем о них. Но этот кто-то будет не прав. Я и сам был бы рад весело поиграть с Андерсеном и забыть о нем, поставив зеленый томик академического издания его сказок на книжную полку. Увы, это просто невозможно: раз прикоснувшись к глубинным прозрениям гения остаешься отравленным ими навсегда. С таким знанием надо что-то делать; хотя бы – говорить о нем публике. Разве можно просто прочитать и забыть работы Фрейда? Разве можно забыть идеи тех, кого он, в свою очередь, так и не смог предать забвению – Платона, Шопенгауэра, Ницше? Ведь раскрытие глубинного смысла подобного рода духовных посланий, оставленных нам великими провидцами истины, дает нам ключ к пониманию и деятельному освоению всего доставшегося нам культурного наследия. Интерпретация текстов подобного уровня является стержнем анамнезиса, познания самого себя, познания как припоминания, дарующего нам нечто столь значимое, что забыв его мы просто исчезаем с духовного горизонта и где-то даже теряем право на звучное имя «homo sapiens».

Кто-то, может быть как раз Вы, уважаемый Читатель, держащий сейчас в руках эту книжку, начнет защищать автора и убеждать маловеров, что все, сказанное мною, абсолютно серьезно и что все это следует понять, глубоко и тщательно обдумать. Спасибо, конечно, но и Вы будете не правы. Меня не надо защищать, я выступаю на стороне такой силы, что просто было бы интересно взглянуть на того, кто бы осмелился ей противостоять. Это сила искренних слез, сила глубокого нескрываемого страдания гениальной личности, взывающей к нам о помощи и даже подробнейшим образом описавшей ее, этой помощи, методику и ее концептуальное основание. Попробуйте, положите в эту по-детски протянутую руку камень Вашего сомнения, и Вы пропали, Вашей душе нет и не будет спасения. Но и слишком серьезным в данной ситуации быть также нельзя; по крайней мере – нельзя быть по-взрослому серьезным. Вход в потаенный от взрослых мир андерсоновской сказочной фантазии был им обозначен словами Иисуса, вложенными в уста бабушки из сказки «Снежная Королева»: «Если не будете как дети, не войдете в Царствие Небесное!».

И все же, несомненно, найдутся читатели (напишем их с маленькой буквы, но лишь потому, что они, надеюсь, будет в меньшинстве), которые, прочитав мое исследование, воскликнут: да он просто издевается над нами! В уста ни в чем не повинного, наивного и милого детского писателя из далекой Дании он вложил жало змеи, превратив его в рупор своих собственных завиральных идей. А сам трусливо спрятался за узкой спиной классика и от его имени пытается всучить нам злобный пасквиль на современный психоанализ, спекулируя на временных трудностях его развертывания в России. Боже упаси! Да если бы я хотел написать «злобный пасквиль» на современный российский психоанализ, то я бы его и написал. Он, родной наш, порою подбрасывает сюжеты, фантастичнее любых сказок и забавнее любых анекдотов. Но он действительно нам родной, и все мы, кто прямо или косвенно способствовали его возрождению на пространстве постсоветской культуры, не только не обидим его недобрым словом или же обидным намеком, но и горою встанем за него перед лицом любого недоброжелателя. Другое дело, что детище наше пока еще косолапо и несмышлено, и учить его уму-разуму нужно как и любого ребенка – ab ovo, т.е. с самого начала. Дерево психоанализа вырастет и на нашей российской почве, но лишь при одном условии – если мы будем сажать в нее его корни, а не зарывать впустую листья новомодных, более одного сезона не живущих концепций, которые в лучшем случае в этой почве превратятся в «благородный гумус», питательную среду для сорняков дикого психоанализа.
Я расскажу Вам, мой Читатель, четыре сказки: сказку о маленьком Кае, сказку о маленькой Герде, сказку о маленьком несмышленом психоанализе и сказку о маленьком Сиги – Сигизмунде Шломо Фрейде. В Приложениях же к основному тексту Вы сможете найти разбор всех основных сказок Андерсена – от «Огнива» до «Тени», основанный на реконструкции глубинно-психологической эволюции их автора, его сказочного самоанализа. Каждый из вас может самостоятельно продолжить подобного рода «андерсеновские чтения», в чем-то согласившись со мною, а в чем-то и исправив меня, а затем – решить, что дальше делать с той книгой, которую держит сейчас в реках. Кто-то отбросит ли ее как забавное транспортное чтиво, кто-то – поставит на полку и будет порою с симпатией поглядывать на ее корешок, а кто-то, надеюсь, положит поближе, чтобы, время от времени, приобщаться к совместной детской игре и не слишком серьезно относиться к тому, чем мы занимаемся в нашем родном психоанализе. В последнем случае мой текст реализует главную свою функцию – станет одним из элементов нашей профессиональной техники безопасности, позволить не только проговорить, но и символически отыграть весь комплекс амбивалентных переживаний, неизбежно порождаемых нашей странной и нелегкой профессией.

Но сначала, уважаемый Читатель, послушайте пару присказок, поясняющих, насколько это возможно, мой замысел и настраивающих нас с Вами на волну совместных медитаций, воспоминаний об Андерсене, мистического вызывания его души, сумевшей, как мы увидим, обрести земное бессмертие, для разговора с нею, а лучше сказать – для благоговейного выслушивания ее откровений.


ПРИСКАЗКА ПЕРВАЯ НЕМНОГО МИСТИЧЕСКАЯ
В самом конце своего жизненного пути, пытаясь подвести некоторые итоги и по-новому обозначить для своих последователей суть произведенного им переворота в психологической науке, обращаясь уже к воображаемой аудитории, старый и больной Зигмунд Фрейд написал в своих «Новых лекциях по введению в психоанализ»:

«Я говорил вам, что психоанализ начал как терапия, но я хотел бы вам его рекомендовать не в качестве терапии, а из-за содержания в нем истины, из-за разъяснений, которые он нам дает, о том, что касается человека ближе всего, его собственной сущности, и из-за связей, которые он вскрывает в самых различных областях его деятельности. Как терапия он один из многих.… Если бы он не имел своей терапевтической ценности, он не был бы открыт на больных людях…»1.
Читая и перечитывая фрейдовские лекции по введению в психоанализ, я всегда представлял себя студентом, слушающим профессора и пытающимся по мере сил понять смысл его речи. Так вот, каждый раз, когда я добирался до только что процитированного отрывка, представляющего собою завершения его предпоследней, тридцать четвертой лекции, мне хотелось спросить: «Уважаемый профессор, а можно было бы открыть психоанализ иным путем, вне рамок экспериментов над больными людьми? И можно ли вообще тут говорить об открытии, если речь идет о возобновлении на пороге XX века древней, многотысячелетней традиции глубинной психологии?».

Не думаю, что он ответил бы мне по существу вопроса. Слишком уж настороженно относился он после истории с Юнгом ко всем юнцам, пытающимся спровоцировать его на проговаривание открывшихся ему в глубинах бессознательного истин, не вмещающихся в прокрустово ложе клинических интерпретаций. И все же, скорее всего, профессор Фрейд посоветовал бы мне просто перечитать ряд его опубликованных ранее работ: о «Градиве» Йенсена, о Леонардо, о «Моисее» Микеланджело, о «Поэзии и правде» Гете, о «Песочном человеке» Гофмана. Он напомнил бы, что в его рабочем кабинете над знаменитой кушеткой висят две картины, символизирующие два источника и две составные части психоанализа: живописное изображение Жана Мартена Шарко, демонстрирующего своим студентам-медикам пациентку с симптоматикой «истерической дуги», и барельеф с изображением Градивы, которая летящей походкой уносится в родной для нее мир фантазии, прошелестев мимо нас складками своего каменного одеяния.


Два этих изображения выражают собою два дополняющих друг друга истока наших знаний о бессознательном. Это празнание, по крупицам добываемое веками и хранимое в «домах жизни» древних святилищ Мемфиса, Эфеса и Элевсина, лежащее в основе таинств посвящения, используемое жрецами Востока и мудрецами Запада, идущими по пути самопознания и основанного на его результатах духовного властвования над неразумной массой, ныне практически утрачено. Оставшийся нам в наследство от древней мудрости ее великий лозунг «Познай самого себя!», выбитый некогда на фронтоне дельфийского храма, под сводами которого звучал голос оракула, сообщавшего смертным волю бессмертного их владыки – бессознательного1, возрожден и по-новому реализован венским врачом Зигмундом Фрейдом. Он сделал это уже на пороге страшного XX века, когда мир европейской цивилизации, внезапно покинутый его христианским духовным наставником (Великим Инквизитором), остался в духовном вакууме, вновь сползая к архаике конфронтационных идеологий, замешанных на крови и слезах миллионов грядущих жертв. На пороге этого нового «железного века», где приоритетными становятся винтовки, а не книги, Фрейд вместе со своими ближайшими единомышленниками (первым среди которых был Карл Густав Юнг2) попытался совершить культурный подвиг, попробовал реконструировать древнее глубинно-психологическое знание, способное заклясть духа братоубийственной бойни, который все явственнее поднимался над Европой и застилал своей дымной чернотой такое ясное синее небо и так славно сияющее на нем солнце рациональных иллюзий девятнадцатого века.

Но в любом случае, древнее знание о бессознательном можно было только вспомнить, т.е. индивидуально подключиться к нему в особом, измененном состоянии психики, а потом попытаться рассказать его заветы остальным людям. Для этой работы нужны две фигуры – медиума, причастного тайнам в силу особого дара, сохранившего ему детское само- и мировосприятие («Если не станете как дети, не войдете в Царствие Небесное!») и интерпретатора, знатока фантазийной культуры детства человека и человечества, способного угадать смысл пророчества, способного понять символические намеки, заключенные в образах, поднимающихся из глубин бессознательного.

Современная история глубинной психологии знает только две удавшиеся попытки совместить обе эти роли – медиума и интерпретатора – в деятельности одного и того же человека1. Эти попытки были вынужденными формами рискованного самопожертвования смельчаков, отправившихся в глубины собственного бессознательного вооружившись только оперативными гипотезами, имевшими к тому же сомнительный статус индивидуальных прозрений. В результате появились два самых великих и значимых проекта современной глубинной психологии – классический психоанализ Фрейда, раздвоившегося на медиума-сновидца и аналитика собственных сновидений, и аналитическая психология Юнга, перманентно медитирующего над обломками дохристианских и раннехристианских святынь и пеплом сгоревших древних библиотек, используя для их возрождения все сохранившиеся ресурсы мировой культуры.

Подобного рода «королевские пути в бессознательное» очень опасны; они сопровождаются периодическими психотическими и психосоматическими срывами, накладывают необратимый отпечаток на личность и характер первопроходца. Указав нам путь, отцы-основатели современной глубинной психологии даровали нам и главное правило техники безопасности для идущих по этому пути: для поддержания контакта с бессознательным аналитику режим защитного отстранения, нужен другой человек, медиум-контактер, истолкование проявлений бессознательного которого позволит нам выйти за черту самоотношения, только за пределами которой и возможен анализ не как подвиг, а как профессия.

Первый тип подобного контактера Фрейд и Юнг обнаружили независимо друг от друга; для первого таковыми стали невротики, а для второго – шизофреники. Психопатологические проявления демонстрируют нам те оттенки бессознательного, которые в норме скрыты, вытеснены, подавлены, либо – вообще не актуализированы, не изъяты из резервуара филогенетического психического наследия. Они, эти оттенки, начинают проявляться тогда, когда наша психика, мучительно выискивающая пути выхода из кризисной ситуации в рамках индивидуальной Эго-активности и не находящая их там, выходит за эти рамки и начинает выстраивать защитную конструкцию из ранее не доступного для Эго материала. Исследователю остается только понять пробужденный защитными усилиями психики голос бессознательного и истолковать смысл его послания. Именно этим и занимался доктор Шарко на той картине, которую Фрейд поместил над своей аналитической кушеткой1.

Второй же, и последний – третьего тут просто не дано, тип контактера они нашли уже совместно. Это был Художник, т.е. человек, который сумел сохранить инфантильную продуктивность, основанную на идентификации с матерью и называемую обычно творческим даром. Первая работа Зигмунда Фрейда по глубинной психологии художественного творчества (а ею была написанная в 1910 году брошюра «Леонардо да Винчи: одно детское воспоминание») настолько вдохновила Юнга, что тот немедленно откликнулся на ее выход в свет восторженным письмом, в котором заявил, что подписался бы под каждым ее словом.

Прорыв на пространство художественной культуры позволил первопроходцам открыть ту самую, по выражению Фрейда, «поляну, полную ягод и цветов», с которой они и сняли первый урожай чужих и непатологических творческих фантазий, при помощи которых уже можно было структурировать и обобщать приобретенный в анализе повседневной жизни, сновидений и симптомов дискретный опыт исследования и понимания (истолкования) бессознательного.

В своих художественных пристрастиях отцы-основатели в чем-то совпадали (к примеру – в увлечении творческим гением Леонардо и экстатической мудростью Платона и Ницше), в чем-то расходились во вкусах2.

На поляне каждой национальной культуры Фрейд находил и указывал нам на наиболее значимых контактеров, провидцев мира бессознательного. Так в Америке он выделил Эдгара Аллана По и Марка Твена, в Великобритании – Шекспира и Киплинга, в Германии – Ницше и Гейне, во Франции – Золя и Флобера, и даже в маленькой, но соседней Швейцарии – Готфрида Келлера и Конрада Майера. Не обошел он своим вниманием и Россию, особым образом обозначив творческую линию Достоевский-Розанов-Мережковский, к двум крайним точкам которой он лично припадал в поисках внешних культуральных оснований для своих интуитивных прозрений.

Не нам с Вами, уважаемый Читатель, критиковать сегодня литературные вкусы и художественные пристрастия Творца нашей психоаналитической Вселенной. Мы можем лишь благоговейно дополнять этот список новыми именами (так, к примеру, один из ближайших выпусков «Russian Imago» будет посвящен творчеству и личности Пушкина).

Но вот Дания, давшая миру двух гигантов психологии бессознательного – Серена Кьеркегора и Ханса Кристиана Андерсена – осталась почему-то вообще в стороне от намеченных Фрейдом на поле мировой культуры «психоаналитических тропинок». По «дороге Кьеркегора» уже прошли наши французские коллеги, создав при этом экзистенциально-феноменологическую ветвь психоанализа. Мы же с Вами, уважаемый Читатель, пойдем «дорогой Андерсена», решая при этом две задачи.
Первая наша цель традиционна, это – анамнезис, попытка все вспомнить, реконструировать древние теории и манипулятивные практики глубинной психологии как психологии бессознательного. А если не все, то хотя бы то в них, что потребно сегодня мятущейся массе и страдающему индивиду.

Так случилось, что мы не являемся прямыми наследниками жреческой мудрости; увы! Традиция древней мудрости прервалась и сегодня мы – лишь диггеры культурного пространства, через подвалы сохранившегося культурного наследия спускающиеся еще ниже, в клоаку канализации культуры, и выискивающие там вытесненное, забытое, отброшенное по стечению обстоятельств, по конъюнктурному умыслу, но чаще всего – по неразумию; выискивающие, чтобы поднять к свету, очистить и подарить людям, открыв им, как Золотым Ключиком, потаенную дверцу, ведущую к недоступным и неиспользуемым сокровищам филогенетического наследия.

И именно там, в темноте потаенного мы можем еще услышать тихий голос истинного и живого Бога, ибо сказано: «что говорю вам в темноте, говорите при свете; и что на ухо слышите, проповедуйте на кровлях» (Мат. 10:27). И именно туда проложил тоннель Ханс Кристиан Андерсен, осветив его яркими огоньками своих творческих фантазий, ограненных в форме сказочных новелл.
Вторая наша цель – услышать и правильно понять то послание великого датского сказочника его культурным потомкам, которое, отброшенное нами в сферу исключительно детской культуры, частично потеряло свой изначальный смысл и нуждается в реставрации.

Психоанализ в начале двадцатого века активно начал искать достойную замену двум тысячелетиям христианства, поверив горькому диагнозу Ницше, великого пророка начала антихристианской эры: «Бог умер!». Культурные ресурсы, которыми можно было бы восполнить эту духовную недостаточность, Фрейд искал в восстановлении во плоти духовного и телесного смысла иудаизма как религии Эроса, а Юнг – в символике и ритуалистике античного дионисийства, придавая Христу облик «живого Бога виноградной лозы».

Андерсен же стоял до конца на христианской культурной почве, пытаясь доступными ему средствами излечить умирающего Бога и вновь поселить его дух в детских, инфантильных родниках нашей души. Одна из первых его сказочных историй, опубликованная в 1836 году, названа как бы в противовес еще не произнесенному ницшеанскому кощунству: «Жив еще старый Бог!». Вслушаемся в простые и светлые слова этого своеобразного духовного манифеста, заключающего в себе весь смысл той миссии, которую взвалил на свои узкие плечи этот великий сказочник и великий человек:

«Увидев, что его жена опечалена и хочет выйти из горницы, он удержал ее и молвил:

Я не отпущу тебя, покуда не скажешь, что тебя мучит.



Помолчав, она глубоко вздохнула и сказала:

Ах, дорогой муженек! Мне приснилось нынче ночью, будто старый Бог помер, а все ангелы его хоронят!

Можно ли верить в такую чепуху! Откуда ты это выдумала? – отвечал муж. – Разве ты не знаешь, что Бог бессмертен?!

Тут лицо доброй женщины озарилось радостью и, с любовью сжав обе руки мужа, она воскликнула:

Стало быть, жив еще старый Бог!

Ясное дело! – ответствовал муж. – Можно ли в этом сомневаться!

Тут она обняла его, взглянула на него ясными глазами, в которых светилось доверие, мир и радость, и молвила:

Ах, дорогой муженек! Раз старый Бог жив еще, почему же мы не веруем в него и не уповаем на его помощь! Ведь это он дарует одежду лилиям в полях, дарует воробьям их корм, а воронам их добычу!



При этих словах словно пелена спала с глаз мужа, и разжались тиски, сжимавшие его сердце…» (1, 274-275).

Реанимировать христианство Ханс Кристиан Андерсен пытался путем возвращения обыденного смысла его главной заповеди: «Если не будете как дети, не войдете в Царствие Небесное!». Он открыл для взрослых людей каналы сказочной регрессии в чистый мир детской веры и детской любви. Это действительно было похоже на чудо, на мистическое посвящение, на таинство, и, осознавая это, великий датский сказочник попытался найти и культурологическое обоснование этому чуду. Таковым основанием стала для него, как мы убедимся, символика и мифология древних праматеринских культов плодородия, мистерий смерти и вечного возрождения (Исиды и Осириса, Деметры и Персефоны). Мемфис и Элевсин стали духовной родиной Андерсена, придя к нам из которой он призвал нас всех в «крестовый поход детей» к гробу Господню, чтобы подобно женам мироносицам смогли мы услышать слова ангелов, одетых в белые и блистающие одежды: «что вы ищете живого между мертвыми?» (Лук. 24: 5-6).

Не нам с Вами, опять же, уважаемый Читатель, вмешиваться в старый спор о том, что важнее – выстаивать леса вокруг обветшавшего дома традиционной веры, где пока еще живут люди (как призывал Андерсен), или же подрыть фундамент этого дома и дать понять этим людям, что прочность древней постройки иллюзорна и что им давно пора перейти жить в новое здание, выстраиваемое наукой (как считал Фрейд).

Нам следует лишь внимательно выслушать обе стороны и мудро принять смысл их прозрений, проповедей и предостережений.



ПРИСКАЗКА ВТОРАЯ – КОНЦЕПТУАЛЬНАЯ



  1   2   3   4   5   6   7   8   9


База данных защищена авторским правом ©stomatologo.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница