Сказка о хождении во власть



страница2/9
Дата25.08.2017
Размер1,29 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9

Применяя технику психоаналитической интерпретации к сказочному материалу, следует постоянно помнить о том, что сказочная культура весьма неоднородна и содержит в своем составе как минимум пять сепаратных и совершенно различных по типу психологического воздействия групп символически организованных текстов:

Во-первых, это – народные сказки, предельно насыщенные архетипическими сюжетами и образами, хранящие в своем содержании наследуемые схемы развития и филогенетические прафантазии, специфичные для данной культурной традиции и определяющие стереотипы групповой идентичности и коллективной невротичности соответствующего этноса1. По ряду причин, подробный разбор которых выходит за рамки тематики данной статьи, народные сказочные тексты сегодня практически полностью выведены за пределы актуальной культуры детства в сферу фольклористики и являются объектом историко-культурного анализа2.


Вторую группу сказочных текстов составляют авторские сказки, где традиционные народные сюжеты и образы преобразованы и адаптированы творческой фантазией поэтов и писателей, которым, как правило, посчастливилось быть непосредственно причастными к народной сказочной традиции. К этой группе мы можем причислить, скажем, те сказки А.С.Пушкина, которые были основаны на записях напевов его знаменитой няни. Часть сказок Х.К.Андерсена, а именно – произведения из первого тома цикла «Сказки, рассказанные детям», такие как знаменитые «Огниво» и «Принцесса на горошине» также принадлежат к этой группе. Они были лишь переработками услышанных в детстве народных сказочных напевов. Вот как об этом пишет биограф Ханса Кристиана Андерсена: «Мальчик часто ходил туда (в заведение для престарелых женщин – В.М.) с бабушкой и там, в прядильне, слушал от старух народные предания и сказки» (2, 22).
Сказки третьей группы можно назвать симптоматическими, поскольку в них сказочники пытаются символически выразить собственные глубинные конфликты и в режиме инфантильной регрессии отыграть их на фантазийном пространстве своей психической реальности. С легкой руки основоположников данного жанра – Льюиса Кэрролла и Оскара Уайльда – симптоматические сказки стали основой современной авторской сказочной культуры, что сделало ее на какое-то время любимым лакомством для фанатов психоаналитических интерпретационных игр. И лишь вторая половина XX века подарила последним еще более интересное занятие – анализ культовых кинофильмов. Для классических же сказочников, творивших на основе народной традиции, симптоматические сказки были не типичны, хотя каждый из них, в силу особо невротического характера акта сказкотворчества, создавал свою собственную, личную симптоматическую сказку, посредством которой психологически защищался от своего персонального инфантильного травматизма. Для Пушкина, скажем, таковой была сказка о Золотом петушке, для Перро – сказка о Синей Бороде, а для Андерсена – разбираемая нами сказка о Снежной королеве.
Четвертая группа сказочных текстов содержит в своем составе сказки, профессионально сконструированные на базе народной традиции для решения тех инфантильных проблем, которые данной традицией либо игнорировались, либо же были ей неспецифичны. Такие сказки можно назвать дидактическими. В качестве примеров сказочных циклов, явно принадлежащих к данной группе, можно назвать «Сказки матушки Гусыни» Шарля Перро, предназначенные для формирования позитивного подключения к институту брака нарциссически ориентированной девочки, французской принцессы, а также – сказки Корнея Чуковского, основной задачей которых была контрсуггестивная подготовка детей к акту эдипального родителеубийства, инвертированного (т.е. извращенного) предельно идеологизированной культурной средой и принудительно привязанного к сакральному имаго Павлика Морозова.
К сомнительным достижениям прошедшего века принадлежат сказки пятой группы, которые условно можно обозначить как «сказки-мутанты». Используя традиционные сказочные сюжеты и традиционную символику, тексты этой группы кардинально меняют цель сказочного воздействия на детскую психику. Вместо стимулирования (путем фиксации на очередной травме инфантильного развития) формирования защитных ресурсов Эго, связанных с процессом индивидуации, сказки-мутанты, напротив, закрепляют инфантильные качества личности и запускают потенциал энергетики неродившихся защитных механизмов психики индивида в русло групповых, массовых искупительных ритуалов. К мутантной сказочной культуре относятся практически все культовые сказки советского периода – от «Золотого ключика» и «Мальчиша-Кибальчиша» до «Приключений Незнайки и его друзей».
* * * * *

Разбираемая нами в данном очерке сказка Ханса Кристиана Андерсена «Снежная королева» принадлежит, несомненно, к группе симптоматических сказочных текстов. И именно это делает возможным столь тотальную психоаналитическую интерпретацию, которой мы осмелились подвергнуть этот канонический сказочный сюжет. Дополнительными же аргументами для выбора именно этой сказки в качестве материала для исследования, которое претендует на дидактическое значение, была моя уверенность в том, что нарциссический невроз, лежащий в основании творчества Ханса Кристиана Андерсена, является типическим для всей новоевропейской культуры, а также то обстоятельство, что помимо сказочной традиции данный автор с самого раннего детства имел возможность приобщиться и к миру реальной психопатологии1. К тому же, как мы скоро убедимся, разбираемый текст Андерсена основывается на фундаменте традиционного христианского мифа, что придает ему дополнительную культурную универсальность.

Предварительно стоит обговорить еще одну особенность аналитического исследования сказочного текста. В процессе полного психоанализа сказки (при котором мы обязаны истолковать все без исключения ее образы, сюжетные линии и словесные конструкции) неизбежно наступает момент, когда сказочная символика начинает противоречить соответствующим психоаналитическим концепциям, связанным с пониманием природы инфантильных переживаний, спрятанных в глубине нашего личного бессознательного. Например, при анализе эдипальных сказок, т.е. символических сюжетов, выражающих проблематику инфантильного объектного выбора и связанных с ним аффективных реакций, сказочная культура явно дает нам понять, что при выборе пола первичным основанием является не влечение к родителю противоположного пола, которое порождает агрессию по отношению к родителю одного в ребенком пола как к сопернику, а напротив – накопившаяся и перешедшая определенную грань совокупность страхов и упреков в адрес родителя одного с ребенком пола порождает компенсаторную фиксацию на родителе противоположного пола как на объекте любовных переживаний. Т.е. не любовь порождает ревностную фантазийную агрессию (как вроде бы учит нас классический психоанализ), а напротив – агрессивный упрек, закрепляясь на определенном объекте, позволят реабилитировать для любви иной, ранее запретный объект. И происходит чудо – девочка превращает Чудовище-Отца в прекрасного Принца, а мальчик, снимая фобийные инцестуозные блокировки с отторгнутого некогда материнского объекта, трансформирует Бабу-Ягу в прекрасную и премудрую Василису.

В данной ситуации мы всегда будем стоять на стороне сказки, поскольку психоаналитическая концепция детства, несомненно имеющая естественную, а не произвольную природу и основанная на обобщении тысяч клинических случаев, должна скромно учиться у традиции сказочной, концентрирующей в себе опыт адекватного удовлетворения соответствующих запросов десятков и сотен миллионов «сказуемых» детей. И речь идет не только о том, что именно данный сказочный сюжет (скажем – все та же «Снежная королева») стал неотъемлемым элементом культуры детства европейского ребенка, выдержав при этом конкуренцию со множеством отбракованных процессом своего рода «естественного отбора у колыбели» произведений. Основание для концептуального приоритета сказки коренится еще глубже и связано с тем, что она не только символически отображает глубины ментально недоступных нам – взрослым людям, но подспудно властвующих над нами инфантильных переживаний; она непосредственно творит, провоцирует эти переживания, выступая в качестве их универсальной матрицы.



* * *
Любого рода аналитическое исследование символического ряда, производного от индивидуальной компенсаторной невротической регрессии, будь то сновидение, поведенческий ритуал, телесный конверсионный симптом, или же – в данном случае – симптоматическая сказочная фантазия, предполагает по возможности непротиворечивый синтез трех блоков материала, являющихся, в свою очередь, результатами трех направлений анализа:
Во-первых, речь должна идти об анализе символических проявлений индивидуальной психопатологии, в данном случае – весьма характерно проявляющейся андерсоновской женственности и производной от нее латентной гомоэротической инвертированности (в этом своем качестве Андерсен психологически подобен столь подробно проанализированному Фрейдом великому Леонардо). Подавление данной инвертированности, запуск ее в русло сублимационных, характерологических и симптоматических проявлений, будучи наложенным на особенности детства великого сказочника, и породило специфику как его личности, так и его творчества. Символический материал при этом выступает в своем симптоматическом значении и выражает травматические переживания инфантильного периода, напоминая о них и тем самым выстраивая по их поводу искусственный механизм психзащиты1. Сказка (как и сновидение, а, впрочем, - как и любое проявление активности бессознательного) есть исполнение некоего тайного желания; в данном случае – желания Ханса Кристиана Андерсена быть безусловно любимым и принимаемым родным и близким человеком, т.е. идеальной Матерью. Ему всю жизнь хотелось только этого, именно этого он с переменным успехом добивался от окружающих его людей; и все его сказки представляют собою явный запрос инфантильной, а потому - невротической потребности в любви. Но, что поделаешь, психоаналитиков тогда еще не было и отыграть этот запрос Андерсен мог только в мире сказочных фантазий, слепив идеальный образ любящего его человека, «миленькой маленькой Герды», из инфантильных ресурсов собственной психики. Стоит предварительно заметить, что в соответствии с инверсионным типом защит все полоролевые модели в текстах Андерсена изменены или даже – обернуты в свою противоположность (типа солдата в сказке «Огниво», явно заменившего собою девочку, роняющую в колодец веретено2).
Во-вторых, символика бессознательного должна рассматриваться как голос второго, вытесненного полюса бисексуальной организации психического мира анализируемого субъекта, сказочника. В данном случае речь идет о рассмотрении сказки «Снежная Королева» как полномасштабной реализации андерсоновской Анимы, его женственности, не в полной мере проявляемой в обстоятельствах его реальной жизни1. Анализируемая с данной точки зрения, с точки зрения структурной типологии сказочных сюжетов (филогенетических прафантазий) «Снежная Королева» представляет собой типичный фантазм «кражи ребенка у Матери», что-то типа отечественных «Гусей-Лебедей». Оправданием творческой продуктивности, т.е. феминности, психического мира Андерсена может стать только фигура Ребенка, спасаемого, вырываемого из объятий плохой Матери (Снежной Королевы) и отогреваемого потоком собственных слез2. Грех проговаривания тайны женских «мистерий коллективного прядения», к которым он был случайно допущен в детском возрасте, искупим только при одном условии – если ты докажешь свою принадлежность к миру Матерей, если демонстративно родишь из себя Ребенка… Далеко не случайно, поэтому, и то имя, которое Андерсен дает этому сказочному ребенку – Кай. Слишком уж оно созвучно имени Каин, т.е. имени первенца Адама, имени самого первого Ребенка на Земле, Ребенка как такового.
В-третьих, анализ обязательно должен результироваться вскрытием катарсических, т.е. терапевтических ресурсов сказки, вытекающих из понимания ее как попытки аутотерапии (самолечения) автора, как реализации стремления довершить на символическом пространстве Сказочной страны те неразрешенные в инфантильном периоде задачи, недостаточность защитных реакций на переживание которых и порождает невротическую регрессию у взрослого человека. Андерсен мучает себя, вновь окунаясь в травматизм неразрешенных в раннем детстве задач эдипального мужского выбора. Но это самомучение весьма и весьма терапевтично, поскольку позволяет ему опредметить в тексте травматические фантазии и, что еще важнее, навязать их другим людям, и взрослым и детям, как вполне нормальное и вполне адаптивное проявление своего творческого дара.

1   2   3   4   5   6   7   8   9


База данных защищена авторским правом ©stomatologo.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница