Сказка о хождении во власть



страница4/9
Дата25.08.2017
Размер1,29 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9
III.
Итак, наш герой повторно родился на свет, вернувшись в мир принципа реальности из глубочайшей регрессии, из погружения в зону орально-симбиотических переживаний. Но прежде чем проследить его дальнейший маршрут по дороге индивидуации, прежде чем проанализировать тот багаж, который он вынес из мистического опыта анамнезиса, давайте, уважаемый Читатель, выполним гораздо менее приятное, но необходимое обязательство.

Давайте вспомним, что мы с Вами в наших интерпретационных играх опираемся на классический фрейдовский психоанализ и потому обязаны, плутая по фантазийным тропинкам сказочного мира бессознательного, постоянно сверять свой маршрут с путеводной звездой принципа «телесной редукции». «Ближе к телу, как говорил Мопассан!» - этот ясный и емкий лозунг, введенный некогда в отечественный психоанализ Остапом Бендером, известным и опытным аналитиком, которому «приходилось лечить друзей и знакомых по Фрейду»1, как нельзя лучше отражает специфику именно психоаналитического подхода к истолкованию любых проявлений активности бессознательного.

Регрессивно спускаясь, спрятавшись в теле собственного отца, «в самый низ» переживаний, производных от телесной памяти о травме рождения и орально-каннибалистского компенсаторного единения с телом матери, Андерсен-младший входит, проникает в материнское лоно и символически описывает этапы этого проникновения. Гениталии матери разъяты перед его взором, освещены его интересом, выставлены им на всеобщее обозрение: «Солдат влез на дерево2, спустился в дупло и очутился … в большом проходе, где горели сотни ламп» (1, 8).

Рассматриваемая в данной, телесно-анатомической точки зрения, сказочная символика открывает перед нами подробную схему женских гениталий. Ключ, торчащий снаружи двери, обозначает клитор; дверь в медную комнату – большие половые губы; дверь в серебряную комнату – малые половые губы; а дверь в комнату с золотом – вход во влагалище. По мере продвижения из комнаты в комнату интенсивность желания растет, глаза собак открываются все шире, пока не наступает разрядка и насытившийся золотом, вялый и обездвиженный солдат-фаллос не извлекается наружу «из дупла». Работая в данной символике, Андерсен дает нам ряд весьма ценных практико-сексологических советов. В частности, он отмечает, что все двери отпираются одним внешним, медным ключом: ведь только первую дверь солдат «открывает», в две же остальные он просто «отправляется» и «входит». Откуда же взялись такие познания у девственника Андерсена?1 Ответ прост: в данном случае не он моделировал символический ряд, а сама символика, подхватив его властным потоком, понесла по руслу наследуемой схемы, по линии исполнения воли бога Эроса, воли, подавляющей любое индивидуальное сопротивление.

Любое, но не сопротивление Ханса Кристиана Андерсена. Он умудрятся бороться с родовым инстинктом даже на этих, последних рубежах обороны. Открывая двери женского полового аппарата известным нам ключом, вплотную приблизившись к первоистоку жизни – материнской матке, он умудряется в последний мир свернуть в сторону и попасть впросак (корректнее даже будет ввести неологизм – «попасть в просак»), т.е. запустить отцовское тело не во влагалище, а в мочеиспускательный канал, предложив в качестве золотой двери пройти соответствующий сфинктер. Иначе просто непонятно – почему фаллическая фиксации на переживаниях, связанных с уретральными переживаниями и проявляющихся в неуемном честолюбии и воле к власти (более известных как «комплекс Александра Македонского»), привязываются к совершенно нейтральному в данном отношении влагалищу. Так что огромные глаза третьей собаки столь сильно расширились частью от удивления таким поворотом дела, а в основном – от болевого шока, связанного с подобного рода проникновением.

Водный поток, водоворот Эроса, истекающий из глубин материнского лона, так сильно пугал датского сказочника, так явно угрожал нарциссической самозамкнутости его уникальной личности, что вся символика желаний, применяемая в данной сказке, обыгрывается им исключительно в защитном режиме, режиме героического сопротивления власти родового инстинкта. Медные желания, чайными чашками аутоэротических мастурбационных удовлетворений черпающих энергетику Эроса, пока ее запас не превысит критический уровень и отказ от мастурбации не бросит нас в объятия объектной сексуальности, объявляются им малоценными и отправляются в мир сновидений и массовых иллюзий. Серебряные желания, энергия которых напрямую, подобно мельничным колесам, вращается водным потоком Эроса, отбрасываются им без остатка в сублимационные каналы нарциссических перехватов либидо. Утешают же его и дают силы для борьбы золотые желания, символ которых – самая высокая в городе Круглая башня – способна спасти от любых нашествий враждебной водной стихии.



Разорвавшая пуповину инфантильной зависимости от материнского объекта, т.е. замешанная на крови матереубийства, новорожденная личность уже явно бывшего солдата (о своей Сабле он больше никогда и не вспомнит), в которой, как в своеобразном скафандре, притаился сам сказочник, желающий в чужом теле попытаться решить свои инфантильные проблемы, вооружена теперь тремя блоками энергетики принципа удовольствия. Символами этих блоков выступают:

  1. Волшебный синий клетчатый Передник старой ведьмы, который снимает страхи, на время блокируя энергетику индивидуальных желаний; собаки, сидящие на Переднике, становятся пассивны и никого не трогают (скорее даже – их ничто не трогает). Передник скрывает наличную генитальность героя. Надев на себя ведьмин Передник, он навсегда забывает о своей славной Сабле и даже в минуту смертельной опасности, накануне казни, не вспоминает о ней. Именно об этом Переднике грезит герой традиционной русской сказки, столь часто требующий от «злой матери», чтобы она «повернулась к лесу задом, а к нему – передом». Чисто же физиологически, снимающий страхи и усмиряющий желания Передник – это плацента, оберегавшая некогда нас, подобно защитной оболочке, от всех невзгод и исполнявшая все наши телесные потребности. Матереубийце Андерсену1 потребовался такой Передник, чтобы защититься от ужасающего его одиночества и ледяного страха нелюбви, внезапно сковавшего его сердце. И он избрал для этой роли отцовский облик, его имаго, войдя в него как в скафандр и покинув его, как мы увидим, только в момент полного исчерпания смысла защитной идентификации с отцом. Почему же, спросите Вы, уважаемый Читатель, это передник сказочник сделал синим и клетчатым? Отшутиться (дескать – его передник, в какой цвет захотел, в такой и покрасил) тут не удастся: ведь критики психоаналитических подходов к творчеству Андерсена, ревниво охраняя его наследие, и так обвиняют нас в неполноте наших интерпретаций1. Придется предположить, что синие клетки присутствовали в геральдике того датского Королевского полка, в мундире которого отец ушел на войну в отблеске славы его полководца – великого Наполеона. А может синий клетчатый передник был таким же реальным атрибутом матери сказочника, как и ее маленький огород в водосточном желобе, который навеки поселился в сказке «Снежная королева»?



  1. Чудесным образом обретенное богатство, золото, которым он наполнился до отказа, так, что «еле-еле мог двигаться» (1, 8). В контексте описываемых Андерсеном инфантильных переживаний данный «золотой запас» символизирует первичный энергетический ресурс нашей зарождающейся личности, возникающий на анальной фазе психосексуального развития на основе идентификации с утерянной материю и перехвата причитающегося ей объектного катексиса энергетики либидо. Данный «нарциссический запас либидо» конечен при условии его затраты на организацию объектных, социальных взаимосвязей. При условии же его консервации и замыкания в режиме самоотношения он становится практически неисчерпаемым. Сказочная судьба нашего героя скоро даст ему возможность лично в этом убедиться. Пока же он насыщен травматической энергетикой матереубийства до предела, что не мешает ему ощущать некую смутную недостаточность и тревогу, компенсируемую так судорожно проявляемой им невротической потребностью в любви и принятии со стороны ближайшего (друзья) и периферийного (нищие) социального окружения. А точнее даже, как это часто проясняется в психоаналитических интерпретациях, – все было так, но с точностью до наоборот. Именно разрыв симбиотической власти с матерью, «оральный отказ» как выход из-под эгиды ее власти, и порождает страх как блокиратор агрессивного импульса матереубийства. Давайте вспомним, уважаемый Читатель, что эгида – это щит, сделанный из шкуры козы, вскормившей молоком самого Зевса, и подаренный им своей единокровной дочери – Афине, рожденной им единолично путем проглатывания беременной от него Метиды, богини мудрости, и извлечения дочери из собственной головы. Эгида была «украшена» кровоточащей головой Медузы, чей страшный лик и змеиная прическа заставляли окаменеть каждого, взглянувшего на нее1. Эгида защищает тех, кто прячется под нею, и убивает страхом тех, кто вышел из-под ее защиты. Сама же Афина, кстати, носила эгиду не как щит, а как передник, накидывая ее на себя спереди как предмет женского туалета. Эгида, таким образом, выступает аналогом отечественного серого волка, подменившего собою козу, по-матерински защищая в теплой темноте своего брюха проглоченных им козлят. Только последний козленок, оставшийся непроглоченным, каменеет от страха, видя перед собой волчью пасть вместо столь милой маминой бородатой мордашки. Трансформация мамы-Козы в Волка-людоеда происходит в ходе пересечения Рубикона травмы сепарации и оборачивания материнского объекта, превращения мамы в старую ведьму. Защититься же от страха, каменным жерновом повисающего на нашей шее, в данной ситуации можно только одним из двух средств: либо схватиться за Саблю и идти далее по мужскому пути агрессии; либо – научиться расстилать передник, т.е. накрывать на стол и подавать себя на любовное съедение другим людям, т.е. пойти по пути женственности. Либо – индивидуация, либо – возврат в симбиоз; третьего не дано. «Ан нет!», возражает нам Андерсен, - «Я пойду другим, третьим путем!». И действительно идет, отправляясь-таки по дороге индивидуации, но спрятавшись в теле (в брюхе) собственного Отца. Афина Паллада припомнилась нам явно не случайно в контексте данных размышлений: именно у нее Андерсен заимствовал психологическую уловку, примененную им в сказке «Огниво», – ведь именно она первой опробовала процедуру психологического рождения как выпрыгивания прямо из тела Отца (причем – в полном боевом облачении и даже с боевым кличем на устах). Волшебной же эгидой, позволяющей Андерсену транслировать мучающие его страхи вовне, стало для него его сказкотворчество.



  1. Огниво, которое, как мы увидим вскоре, при правильном с ним обращении может реализовать агрессивные желания (как сексуального, объектного характера, так и связанные с самосохранением) и принести власть над массой людей. Но пока волшебная природа Огнива нашему герою не понятна. Допрос с пристрастием, который он учинил по этому поводу старой ведьме, результатов не дал и Огниво пока просто болтается в его кармане неразгаданным до поры до времени «дубликатом бесценного груза».

Избрав путь Передника, завязав в него весь свой денежный запас, герой разбираемой нами сказки вынужденно расстается на время с миром собственных желаний и начинает отыгрывать желания принятого на себя имаго «хорошей матери». Он живет в архаичной атмосфере тотального запрета (табу) любых индивидуальных потребностей, в атмосфере фрустрации; фоном его существования стали фразы типа: «Этого никак нельзя!» и «Да кто бы ему позволил?!». Золотой запас своего нарциссического либидо он растрачивает на удивление быстро, причем растрачивает на внешние, социально, а не личностно значимые цели – на приобретение друзей, на помощь бедным, на театральные постановки и катания в королевском саду. Для себя же он купил только новые сапоги, подчеркивая этим свою новую идентичность: сапожник, ставший некогда солдатом, превратился теперь в настоящего барина и может сам уже сапог не шить. Покупка сапожником сапог показывает нам иллюзорную, чисто мастурбационную природу его богатства. А иллюзии – вещь непрочная и скоро они рассеялись как дым.

Но в этом мире иллюзий была все-таки одна настоящая вещь, которая сразу же обнаружилась, как только сапожник опять стал сапожником и начал сам «чистить себе сапоги и даже зашивать на них дыры» (1, 9). Символически она обозначена Андерсеном как две последние (неразменные) денежки и маленький огарочек свечи, оставшиеся у солдата после всех передряг и разочарований. Более точного символического изображения мужских гениталий просто трудно себе представить!

Герой сказки, лишившись нарциссических запасов психической энергетики, растратив ее в бесплодных коммуникативных играх, в иллюзорной анальной продуктивности актов благотворительности1, не делающих бедных богаче, а приятелей – друзьями, остается в одиночестве, в полной темноте психического «энергетического кризиса». И вот тогда он вспоминает об Огниве, пытаясь использовать его по прямому назначению – для зажигания огня в маленьком огарочке свечи, в котором на первый взгляд весьма затруднительно узнать благородный фаллос.

Здесь стоит особо подчеркнуть то, что Огниво изначально укомплектовано этим маленьким огарочком: «он вспомнил про маленький огарочек в огниве, которое взял в подземелье, куда спускала его ведьма» (1, 9). Скорее даже наоборот – Огниво как символ власти изначально привязано к «маленькому огарочку», с которым, в свою очередь, соединен целый комплекс глубинных переживаний фаллической стадии развития. «Маленький огарочек» телесно универсален; его легко можно символически связать как с клитором, так и с пенисом ребенка. В данном случае важен не пол, драматическое освоение которого еще впереди, хотя уже и не за горами. Важна ведущая мастурбационная иллюзия фаллического периода, иллюзия самодостаточности и всемогущества, транслируемая вовне. Эпоха бессознательного чувства вины за грех матереубийства уже миновала, а черед кастрационных страхов окончания инфантильного периода еще не наступил.

У героя сказки «не было даже денег на свечку» (1, 9); энергия двух последних денежек загнала его в «крошечную каморку под самой крышей» (1, 9), подниматься в которую надо было по такой высокой лестнице, что желающих составить ему кампанию больше не находится. Младенческое нарциссическое самоотношение, первичный аутоэротизм принуждают героя, потерявшего привычные объекты для самоудовлетворения, вернуться к телу и сформировать эрогенную компенсацию утерянному каналу объектного катексиса. Путь Передника завершен; начинается путь Огнива.


IV.
На этом пути интересы сказочника и его героя все более и более расходятся. Переводя язык символов на прозу житейского обихода, можно отметить, что сам Андерсен был отнюдь не в восторге от пироманических экспериментов своего героя: датский сказочник не просто никогда не «баловался с огнем», он панически боялся пожара и, останавливаясь в гостиницах, никогда не селился выше второго этажа (какие уж тут «каморки под самой крышей»!) и всегда возил с собой канат для срочной эвакуации при малейшей угрозе со стороны огненной стихии.

Но пока солдат-отец ведет за собой непутевого сына-сказочника по направлению к той самой генитальной проблематике, непроработанность которой в раннем детстве и подарила нам великого сказочника и не менее великого невротика Ханса Кристиана Андерсена. Телесно-ориентированные манипуляции с огарочком свечи порождают у солдата устойчивое объектное желание, которое уже некому подавить и нечему подавлять. По мере растраты «золотого запаса» энергетики первичного нарциссизма в анальных играх суррогатного материнства, интроецированный материнский объект интегрируется в структуре психики и не порождает более аутоагрессивных выплеской чувства вины, блокирующих индивидуальные желания. Собака желания тут же является на зов; горящие глаза ее подобны чайным чашкам1. Солдат формулирует свою первую объектную мастурбационную фантазию – «Теперь, правда, уже ночь… Но мне до смерти захотелось увидеть принцессу, хоть на одну минуточку!» (1, 10) – и собака несется ее исполнять2.

А нам с Вами, уважаемый Читатель, наступила пора еще раз заняться сказочной кинологией, т.е. поговорить о породах собак, выведенных Андерсеном в подземелье бессознательных детских фантазий и выпущенных им на прогулку по сказочной стране. Собаки эти довольно-таки странны: они летают по воздуху с принцессами на спине, рисуют мелом крестики, сбивая с толку погоню, пляшут и хором кричат «Ура!», неделями пируют за свадебным столом, тараща свои огромные глаза и т.д.

Первая собака, с глазами как чайные чашки, заведует медью, т.е. самым малоценным блоком желаний. Это самые ранние фаллические желания подглядывания, подсматривания, инфантильного сексуального любопытства: «Вот бы на нее поглядеть!» – подумал солдат» (1, 9). В контексте разбираемой сказки подглядывание носит регрессивный характер; оно заканчивается поцелуем, не привязано к генитальному возбуждению, основано на визуальном поиске младенцем идеальной матери («она была чудо как хороша»), готовой удовлетворить его оральные желания. Чайные чашки также говорят сами за себя. Объект визуальных вожделений солдата – Принцесса – спрятана ее отцом именно «в медном замке, за высокими стенами и башнями» (1, 9). Добытую в акте матереубийства («орального отказа») потенциальную фалличность (Огниво) солдат использует пока что исключительно для обозначения «зон особого внимания», для отслеживания пока еще смутных объектов не менее смутного желания и любования ими. Скорее даже – любования их беспомощностью перед лицом его стремления смотреть и ничего не предпринимать, тотально фрустрировать встречный поток спровоцированных его пассивностью влечений. Спровоцированные, но не удовлетворенные желания объекта уходят в мир сновидческой компенсации и фиксируют его в виртуальном мире оральной, «чайной зависимости»: «за утренним чаем принцесса рассказала королю с королевой, какой она видела сегодня ночью удивительный сон про собаку и солдата» (1, 10)1.

Вторая собака, с глазами как мельничные колеса, распределяет серебро, т.е. сексуальные желания, связанные с мукой (почвой), закваской и испеканием хлеба. В традиционной сказочной культуре эта символическая группа отвечает за деторождение (вспомним, хотя бы, родные нам сказки «Колобок», «Петушок и мельничка» и пр.). В сказке «Огниво» серебро совершенно не в ходу: «Солдат повыбросил из карманов и ранца серебряные деньги» (1, 8). Андерсена совершенно не возбуждают фантазии о зачатии и рождении ребенка, властвование над которым смогло бы скомпенсировать ему утрату идеального материнского объекта. Его герою нужна более мощная компенсация, он, как мы помним, одержим комплексом Наполеона и стремится к власти нам массой людей. Он мечтает войти в массу, как в материнское тело, и стать ее стержнем, т.е. фокусом массовой любви и массового страха1, стать ее маткой, т.е. центром ее желаний.

Золото власти над массой курирует третья собака, с глазами как две Круглые башни, которые вращаются как колеса. Изначально, в рукописи, Андерсен ограничил размер глаз данной собаки величиной обода колеса кареты. Но в самый последний момент, подготавливая к печати свой первый сказочный цикл, он усилил символику власти, сделав ее более прозрачной для датских читателей. Круглая башня, самое высокое сооружение старого Копенгагена, было воздвигнуто по приказу одного из величайших королей Дании и Норвегии Кристиана IV (правил страной с 1596 по 1648 год). В череде войн он усмирил непокорную Швецию и даже вторгся в Германию в ходе тридцатилетней войны. В датском королевском доме имя Кристиан получали принцы – наследники престола2. Андерсен вырос в городе Оденсе, столице острова Фюн, где в изящном старинном замке была резиденция принца Кристиана (будущего короля Кристиана VIII), попавшего в немилость и отправленного отцом-королем губернаторствовать на далекий остров. Стоит напомнить, что от своего собственного отца Андерсен наследовал только первое свое имя – Ханс, а второе – Кристиан – всю жизнь не давала ему покоя, пробуждая в нем, сыне нищей незаконнорожденной попрошайки и бедного сапожника, гамлетовские амбиции наследного датского принца1.

Круглая башня слыла культовым символом власти над всем балтийским побережьем и на ее вершину совершались своеобразные ритуальные восхождения. Так в 1716 году на Круглую башню по особому пандусу въехал верхом на коне Петр I.

Солдат, впервые увидев собаку, у которой «глаза были ни дать ни взять две Круглые башни» (1, 8), тут же чисто рефлекторно выдал ритуал подчинения символике властвования: «Мое почтение! – сказал солдат и взял под козырек» (1, 8). Но детское желание подчиняться воле Отца недолго владеет человеком, по-младенчески живущим законами материнского Передника: «Долго смотреть на нее он, впрочем, не стал, а взял да и посадил на передник и открыл сундук. Батюшки! Сколько тут было золота!» (1, 8). Человек Передника пока еще не в состоянии понять реальные возможности доступа к неограниченному золотому запасу власти. Он набивает золотом (т.е. энергетикой неудовлетворенных желаний) все имеющиеся у него полости, пытаясь в режиме аутоэротизма скомпенсировать все провисшие без удовлетворения частичные влечения, расположенные в диапазоне от орально-каннибалистских до анально-садистических желаний: «Он мог бы купить на него (на это золото – В.М.) весь Копенгаген, всех сахарных поросят у торговок сластями, всех оловянных солдатиков, всех деревянных лошадок и все кнутики на свете!» (1, 8).

Функциональным же символом власти в сказке выступает Карета, символизирующая обретение властителем некоего нового телесного имиджа2 и новых энергетических возможностей, измеряемых уже в лошадиных силах. Пребывание в Карете, к тому же, выражает собой достижение цели амбициозного младенца – капсулирование в некоем подобии материнской утробы, но не по собственной воле, что чревато амбивалентностью, страхами и аутоагрессией1, а токмо по воле влюбленной в него массы. Наш герой, солдат Ханс Андерсен, проживая по воле своего сына-сказочника только на женской, материнской половине сказочной страны, поначалу и не мечтает о Карете. Завернув припасенное золото аутоэротических компенсаций в материнский Передник, он покупает на него любовь псевдодрузей и облагодетельствованных им нищих, не живет, а наблюдает суррогатное подобие жизни в театральных постановках, завсегдатаем которых он становится. Символом вершины власти Передника становится обретение героем нового Рая, его прогулки в копенгагенском Королевском саду, открытом для посетителей; саду, где отменены сословные различия, где царит радость и единение людей2. Пребывание в Раю возможно, если ты не снимаешь материнского Передника, если не идешь дорогой пола и не имеешь индивидуальных желаний.

Пребывая в телесном облике солдата-Отца, Андерсен-сын достигает предельного для себя уровня счастья; дружба, признательность, театральность и соборность как публичное, явное растворение в массе – вот все его жизненные цели и ценности. Лично ему больше ничего и не нужно в этой жизни. Ради этого райского блаженства, а отнюдь не для зарабатывания денег, пишет он свои сказки. Растрачивая золото своих детских фантазий, он покупает признание окружающих, т.е. тот своеобразный суррогат любви, исключительно ради которого поэты седлают своих Пегасов и отправляются на инцестуозный подвиг творческого полета.

Но что-то гнетет душу тридцатилетнего сказочника, непонятная тень сомнения в правильности избранного жизненного стиля беспокоит его и принуждает пойти, спрятавшись в отцовском имаго, еще дальше, попробовать на вкус мир фаллической символики, приподнять на время свой передник и посмотреть, – а что из всего этого получится. Об этой своей тревоге Андерсен напишет чуть позже (в 1839 году) специальную сказку, так и озаглавленную им – «Райский сад», герой которой теряет вечное райское блаженство ради мига торжества плотского желания, откликаясь на коварный зов прекрасной феи. Герой этой сказки – Принц – получает за обретенную мимолетную радость страшное наказание: он изгнан из Рая, отмечен печатью смерти и обречен на тысячелетия мучительного искупления своей вины. Но в тот самый миг, когда его пылающие губы касались лица красавицы-феи он понял, что райское блаженство есть лишь суррогат реальной телесной радости, войдя в водоворот которой можно уже не жалеть о последующей темной вечности смерти, она будет искуплена яркой вспышкой жизненной силы Эроса: «Теперь только я понял райское блаженство; оно течет огнем в моей крови, воспламеняет мысли. Силу херувима1 и вечную жизнь ощущаю я в моем бренном теле. Пусть же настанет для меня потом вечная ночь – одна такая минута дороже всего в мире!» (1, 100).

1   2   3   4   5   6   7   8   9


База данных защищена авторским правом ©stomatologo.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница