Сказка о хождении во власть



страница6/9
Дата25.08.2017
Размер1,29 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9

Во-первых, его тюремное заключение больно уж мимолетно. Пойманный и заключенный в тюремную камеру поздно ночью, наутро он уже должен быть казнен: «Засадили его туда (в тюрьму – В.М.) и сказали: «Завтра утром тебя повесят!». Очень было невесело слышать это» (1, 10). А чего уж тут веселого? У него отняли весь смысл ухода в тюрьму, отняли тренинг контроля над телом – ритуальное кормление, построение, внешний контроль за движениями и позами, мочеиспусканием и дефекацией, вывод на прогулку и прочие важные ритуалы, не освоив которые, не доведя которые до автоматизма, он просто не сможет властвовать.

Во-вторых, его удивило и разочаровало полное одиночество тюремного заключения: «…и солдата посадили в тюрьму. Как там было темно и скучно!» (1, 10). А где же собратья-уголовники, преступники, которые психологически все представляют собою «кандидатов в Принцы», т.е. людей, не желающих жить простой растительной жизнью? Именно в их среде, как мы знаем, наш герой должен был проверить себя «на изгиб», доказать на экстремальной микромодели властных отношений свое право диктовать закон и добивать его исполнения.

И третье недоумение – он явно предполагал, что его испытательная «казнь» станет чем-то вроде символического посвящения в Принцы, проведенного, к примеру, по модели посвящения в рыцари, где меч обрушивается на плечо кандидата, но голова не рубится с плеч. Ведь главное тут показать, что ты убил в себе страх, что ты воин, а не слуга, не носитель чужого оружия. Так и тут, думал бывший солдат, ну оденут петлю на шею, ну попугают немного – это не беда, свои инфантильные страхи он давно уже перерос. А потом петля превратится в нарядный галстук и – за праздничный стол, ведь дело-то предстоит интимное, семейное. Как бы не так: «Утром солдат подошел к маленькому окошку и стал смотреть сквозь железную решетку на улицу: народ толпами валил за город смотреть, как будут вешать солдата; били барабаны, проходили полки. Все спешили, бежали бегом» (1, 10-11). И вот тут-то он понял, что убивать его будут по-настоящему. На нем, как на манекене, чета властителей решила преподать наглядный урок своим подданным, проводимый под традиционным нравоучительным лозунгом «Так будет с каждым, кто покусится!». Кроме того, благодаря публичной казни солдата Король пытается решить и собственную интимную проблему. Он, как мы помним, озабочен тем обстоятельством, что его любимой дочери предсказан брак с простым солдатом. Пользуясь удобным случаем, Король решил под грозный грохот барабанов публично принести солдата в жертву своей инцестуозной привязанности к дочери, чтобы выбить наглядным примером из голов всех солдат, построенных у подножия виселицы, любые греховные мысли, направленные в сторону медного замка Принцессы.

У кошки девять жизней, а у бывшего солдата их оказалось только семь. Пора брать ситуацию в собственные руки и прожить эту седьмую жизнь так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

Прежде всего, наш герой раздваивается: за пределами тюремных стен он обретает помощника – мальчишку-сапожника, который приносит ему отброшенное было за ненадобностью Огниво. Откуда взялся этот мальчик и какую роль он играет в анализируемой сказке?

Маленький сапожник, одетый в кожаный фартук и огромные, явно отцовские башмаки, которые сваливаются с него на бегу – это облик реального детства солдата, обозначающий пока еще возможный выход за пределы фаллического фантазийного мира, мира Принцев и Королей. Пока еще можно отречься от греховной гордыми, смириться, склониться перед властью, закричать, что он не кандидат в Принцы, и даже не солдат; он - маленький неумелый сапожник, знающий свое место и не претендующий на большее.

По воле сказочника бывший солдат не пользуется этим своим последним шансом; он отдает этот шанс на спасение собственному сыну1. Дойдя до предельно допустимой для него грани развития своей мужественности, пройдя до полуфинала фаллических мужских игр, «маленький Ханс» Кристиан Андерсен, спрятавшийся в имаго своего давно уже умершего отца (как фрейдовский «маленький Ганс» – в имаго белой лошади как отцовского тотема), в последний момент выпрыгивает из отцовского образа и стремглав убегает назад: «он мчался вприпрыжку», - отмечает важную деталь сказочник, - «и одна туфля слетела с его ноги и ударилась в стену тюрьмы, чуть не в окошко, где стоял солдат» (1, 11). Перед нами типичный классический вариант бегства от обретения пола, описанный некогда Шарлем Перро в знаменитой «Золушке». Маленький Ханс Кристиан, подобно Павлику Матросову, явно пытается закрыть амбразуру в своем бессознательном, из которой изливаются на него потоки страха, телом своего собственного отца. Забрасывая свой башмак в окно его тюремной камеры, маленький Ханс Кристиан как бы признает за отцом роль Принца, обязанного любить его и помочь ему в трудную минуту, не думая о том, что данным признанием окончательно обрекает отца на символическую гибель, на самопожертвование, окончательно убивает его в мире психической сказочной реальности, убивает в качестве отца, папы, отдавая свое личное право на его любовь массе людей2.

Выпрыгнув из отцовского тела и готовясь дать стрекача из смертельно опасной эдипальной ситуации, Андерсен-сын впервые сталкивается в сказочной стране со своим отцом лицом к лицу и получает от него последнее родительское напутствие: «Расслабься, отдышись, малец, ты напрасно так спешишь на радостный праздник отцеубийства. Я ведь пока еще здесь, с тобой, а «без меня ведь дело не обойдется» (1, 11). Пойми, сынок, если ты побежишь дальше по этой дороге, ты умрешь во мне, умрешь в качестве ребенка и родишься в качестве мужчины, в качестве, которого ты так боишься и так пытаешься избежать. Так что давай-ка разойдемся по-хорошему: ты беги назад, в живительную регрессию к материнскому комплексу и четыре медные монетки укажут тебе путь1. А мне оставь волшебное Огниво, т.е. подкрепи мое право на властвование своим сыновним послушанием, дай мне энергетику невостребованного тобой «серебряного» пути во власть».

Послушавшись отца, маленький Ханс Кристиан пускается наутек. В сакральной формуле эдипального отцеубийства – «казнить нельзя помиловать» - он так и не решился поставить запятую после первого слова. Отец помилован им; отцу возвращено Огниво и, вместе с ним, право на властное доминирование в мире сыновней психики. Почему так получилось? Почему тридцатилетний сказочник, предпринявший попытку проективного преодоления своих детских страхов и доделывания незавершенных задач индивидуально-психического развития, не преуспел в своем начинании, окончательно встал в пассивную, феминную позицию по отношению к имаго отца и далее, в своих последующих сказках выступал только в роли маленьких девочек? Дело в том, что, потеряв любимого отца в девятилетнем возрасте, маленький Ханс Кристиан так прочно идентифицировался с ним, что отцеубийство для него стало тождественным самоубийству. У такой позиции были свои явные недостатки: к примеру, для него оказался закрыт мир сексуальности, семьи и родительства (он не имел права покушаться на прерогативы отца). Но зато, спрятавшись в коконе отцовского имаго, он мог психологически безболезненно культивировать свою инфантильность1.

Убегающий в регрессию сын дарует своему отцу-солдату последний шанс избежать личностной смерти, сохранить себя, не погибнуть в горниле всплеска сфокусированной на него агрессии массы. Андерсен-сын помогает отцу восстановить связь с собственным телом-домом и вновь получить доступ к Огниву, т.е. к фаллическим ресурсам власти над миром телесных желаний. Чтобы выжить, бывший солдат должен опять умереть. Умереть в качестве заключенного в тюрьму и приговоренного к ритуальному повешению «кандидата в Принцы», преступное намерение которого узурпировать власть по «солдатскому пути» делало его продолжателем дела российских декабристов, а родиться – в качестве властителя.

Весьма характерно, кстати, то особо отмеченное сказочником обстоятельство, что эта последняя трансформация героя сказки действительно равносильна телесной смерти. Символически описывая природу властвования, Ханс Кристиан Андерсен не случайно взял в качестве модели для героя сказки отцовский образ сапожника и простого солдата: его отец был мертв2 и убила его именно «воля к власти», забвение христианских заповедей смирения и покорности судьбе. Вот как биограф Андерсена описывает трансформацию его отца, пока еще бедного сапожника, в «кандидаты в Принцы»: «К числу излюбленных книг сапожника относилась, среди других, и Библия, но трактовал он ее так, что простодушно-набожная жена ничего не понимала. Особенно она испугалась, когда он однажды… заявил, что Христос был всего лишь человеком…, что Библия вовсе не была вдохновлена богом и что ни дьявола, ни ада не существует, а когда он вдобавок закончил восклицанием: «Я вольнодумец!», ей не оставалось ничего другого, кроме как поверить, что душа его погибла, и Ханс Кристиан испугался того же» (2, 23). И, тем не менее, сказка «Огниво» стала своеобразной притчей-предупреждением идущим во власть чуть ли не помимо воли ее автора. Изначально же он явно пытался на данном традиционном материале победить свой детский страх, вызванный «вольнодумством» отца, его попыткой узурпировать божественные прерогативы власти. Рано лишенный реальной отцовской поддержки, Ханс Кристиан Андерсен, подобно Человеку-Волку – Сергею Панкееву, избрал для себя религиозный вариант отцовского комплекса, нашел себе отца на небе, где ледяная дева Смерти не смогла бы вновь его украсть1.

Реальному же отцу – сапожнику, ставшему простым солдатом и грезящему лаврами Наполеона, Андерсен воздал посмертные почести, приведя его по дорогам сказочной страны к триумфу обретения власти, к триумфу младенческой оральной самодостаточности исполнения мечты («мальчишки свистели, засунув пальцы в рот»), к триумфу обретения Кареты и торжества всех «собачьих» желаний: «Солдата посадили в королевскую карету, и все три собаки танцевали перед ней и кричали «ура»» (1, 11).


VI.
В принципе, на этой патетической ноте можно было бы завершить анализ сказки «Огниво» и двинуться дальше по сказочному лабиринту андерсеновских фантазий. Маленький сапожник в кожаном переднике и больших отцовских башмаках, убегающий в Копенгаген с честно заработанными четырьмя скиллингами, стремительно уносящийся от городской окраины, где скоро начнется кровавая трагедия рождения нового властителя, это и есть тот самый Кай, поиски которого и общение с которым суть цель и средство анализа сказок Ханса Кристиана Андерсена. Из сказки «Огниво» он уже убежал; так не стоит ли и нам с Вами, уважаемый Читатель, последовать за ним? Конечно же стоит, но чуть попозже.

Мы не должны упускать возможности рассмотреть и проанализировать ту модель захвата власти, ту картину реализации фаллической мечты, которую великий провидец Андерсен сотворил в качестве посмертного обелиска амбициям своего неудачника-отца. Для построения этого обелиска ему пришлось зачерпнуть материал из иного источника регрессии, напрямую не связанного с нашим детством и уходящего своими истоками в глубины коллективного бессознательного. Речь идет о массе, о массовой психологии, о законах активности массовой психики и о символике массообразования, приводящей эту активность в действие. Подобного рода приложение глубинно-психологических откровений великого сказочника столь значимо и актуально в настоящее время, что стоило бы уделить этому аспекту его творческого наследия отдельное исследование. А пока попробуем просто продемонстрировать уровень и красоту его политтехнологических и имиджмейкерских наработок.


Король, правящий сказочным королевством, судя по всему неправильно понял данное ему мудрое предсказание; а ведь футурологические прогнозы в сказках Андерсена выполняются на высочайшем профессиональном уровне и всегда сбываются точно и в срок. Власть была получена им по наследству и именно потому для него были просто непонятны, психологически чужды амбициозные устремления узурпаторов, типа нашего боевитого сапожника, пытающихся обрести во власти компенсации своих младенческих упреков к матери, стремящихся властно войти в массу как в аналог материнской утробы. Для Короля инцестуозный характер властвования также был очевиден, но принимал совершенно иной вид. Властвование Короля как органичного властителя психологически основано не на греховном прорыве ребенка к телу массы-матери, а на не менее греховном инцестуозном союзе отца с массой-дочерью. И предсказание, гласящее, что «его дочь выйдет замуж за простого солдата», в данном контексте могло означать только одно – в его державе зреет военный переворот, его власть, власть законного наследственного монарха скоро перейдет к узурпатору, опирающемуся на прямое насилие для ее завоевания и удержания1.

Король основывает свое властвование на замыкании массы-дочери в медном замке, за высокими стенами и башнями. Только он один может входить в этот замок и выходить из него. Судя по смыслу примененных автором сказки символов Король, по терминологии Зигмунда Фрейда, разработанной им в работе «Массовая психология и анализ человеческого Я», выстраивает в подвластном ему зоне коллективного бессознательного модель закрытой искусственной массы1.

Массы подобного типа, если верить Фрейду, весьма стабильны2, но при условии, что они структурируются либо по модели церкви (масса цементируется харизмой властителя и производными от нее формами реализации духовной власти), либо по армейской модели (масса дисциплинаризируется строго субординированной системой прямого насилия). Наш Король явно избрал первый вариант: его «прекрасный трон» окружают не солдаты (солдаты и сотни тысяч народа окружают пока что пустую виселицу, но об этом позже), а королевские судьи и члены королевского же совета. Мудрость и справедливость, правосудие и понимание нужд народа – вот основа его харизмы. Высокие же стены, в рамках периметра которых организована масса, охраняемая не менее высокими башнями, символизируют необходимость изоляции массы от любых внешних влияний, от взглядов людей, лишенных харизматических иллюзий, способных прокричать: «А Король-то голый!». Индивидуальным же символом подобного рода изоляции массы выступает королевская Корона, всегда изображаемая в сказках в виде маленького круглого золотого заборчика, оградки, окружающей голову самого властителя, удерживающей его в состоянии мудрости, т.е. добровольного отказа от индивидуальных желаний.

Наш Король действительно мудр; он разрабатывает и запускает в действие воистину гениальный план удержания власти, защиты своего властвования от преступных узурпаторов, «кандидатов в Принцы». В этом плане чувствуется и изощренный ум Королевы, феминного, нефалличного Супер-Эго Короля, держащего его под постоянным контролем и способного взглянуть на ситуацию извне: «королева была женщина умная, умела не только в каретах разъезжать» (1, 10). Гениальность этого плана проявляется в сочетании в нем простоты и сверхэффективности действия. На массу транслируется запрет любой рефлексии, связанной с ее самоорганизацией, с образом Принцессы, запертой в замке коллективных иллюзий: «Как бы ее увидеть? – спросил солдат. – Этого никак нельзя! – сказали ему… «Вот бы на нее поглядеть!» – подумал солдат. Да кто бы ему позволил?!» (1, 9)1. Подобного рода запрет, подспудно выражающий требования Супер-Эго самого Короля (т.е. его Королевы), как раз и содержится в символике «маленького шелкового дырявого мешочка», набитого семенами мятежной гречихи и привязанного к спине спящей Принцессы-массы.

Рано или поздно запрет порождает желание его нарушить, тотальность и принудительность иллюзии (стены и башни) порождает то, что сегодня мы называем диссидентсвом, а Андерсен описал как мастурбационную фантазию наблюдения спящей и грезящей массы со стороны2. Семены гречихи дают свои всходы, заряженный дьявольским грехом «высокомерной гордости». Диссидент неадекватен ситуации массообразования: он видит то, чего не замечают другие и, напротив, не способен воспринять то, что видят и уважают все. В каком-то смысле он, действительно, психически нездоров3.

Вот как сказочник описывает рождение подобного рода извращенного желания выйти за пределы стен медного замка и посмотреть на массу со стороны: «Раз ему и приди в голову: «Почему бы это нельзя видеть принцессы? Все говорят, что она такая красавица! А что толку, если она весь век свой сидит в медном замке, за высокими стенами и башнями. Неужели мне так и не удастся взглянуть на нее? Ну-ка где мое огниво?… Мне до смерти захотелось увидеть принцессу…» (1, 9-10). Ну вот он и попался и до смерти ему осталось всего лишь несколько шагов: впереди его ждет недолгая процедура поимки, предельно краткое заключение и все – показательная казнь.

Непонятно одно, – каким образом диссиденты умудряются выйти из-под силового воздействия массовых иллюзий и харизмы властителя, как им удается увидеть процесс массообразования «со спины»? Ведь для человека, взращенного в теле такой массы, подобное извращение так же невозможно и немыслимо, как и вытаскивание самого себя за волосы из болота. Жить в обществе, и быть свободным от господствующий в нем массовых иллюзий нельзя, как справедливо отмечал все тот же В.И.Ленин. Для зарождения диссидентского духа нужны внешние точки опоры, самые типические их которых описаны Андерсеном в сказке «Огниво»:


  1. Прежде всего, – это наличие заграницы, т.е. реальности за пределами стен идеологического замка. Периодический выход за эти пределы неизбежен; и тогда зараза сравнения («у нас так, а у них – этак») начинает разъедать патиной гордую медь нашей веры в собственный социальный миф. Классический пример – возвращение будущих декабристов в Россию после европейской компании 1813 года. Наш солдат также возвращается из заграничного похода.

  2. Вторая точка опоры диссидентства – это имущественное расслоение общества. Собственность разрушает массу, создавая вокруг отдельных личностей внешний кокон нарциссической защиты. Не случайно же так яростно боролось с институтом собственности раннее христианство, выстраивавшее в душах людей ту модель массообразования, которую увенчала собой возникшая на ее основе церковная организация властвования. Собственность, а особенно- деньги, создает основание для выхода «по ту сторону принципа реальности», для ухода в мир индивидуальных, а не массовых иллюзий. Именно поэтому, что бы не говорилось в пособиях по методике и технике психоанализа, главная задача психоаналитика по отношению к клиенту, замкнутому в личном замке патогенных иллюзий и утерявшему систему адаптивного подключения к социуму, - произвести «денежное кровопускание», т.е. изъять у клиента значимую для него денежную сумму, ослабив этим его нарциссический кокон.

  3. И третье непременное условие выхода из плена иллюзий – особый тип психической организации, описанный Андерсеном в сказке «Огниво» на материале собственной семейной саги и собственного душевного своеобразия. Протестантом, способным выйти за пределы массовых иллюзий и выпустить на свободу собак индивидуальных желаний в то время, когда все окружающие живут под лозунгом «жила бы страна родная и нету других забот!», может стать только человек со специфичным, отличным от других типом личного бессознательного, защищенным от подгонки под массовый стандарт прочным панцирем вторичного травматического нарциссизма.

У данного метода удержания власти есть только один изъян, постепенно, капля за каплей, сводящий на нет всю его эффективность: после казни каждого узурпатора, «кандидата в Принцы», часть харизмы властителя перетекает на его жертву1. И рано или поздно харизматический ресурс будет исчерпан. Король окажется совсем голым, но сам он не в состоянии это заметить.

Вот он гордо восседает на своем троне2 в окружении мудрых судей и членов королевского совета; рядом с ним – полки переданной ему армии и сотни тысяч его подданных. А перед ним, как собака на поводке, стоит наш герой с петлей на шее и спокойно раскуривает свою трубочку…

Эта трубочка представляет собой последний из символов данной сказки, значение которого нам с Вами, уважаемый Читатель, предстоит разгадать. Трубка – это маленькая печь, дымоход которой вставлен, подобно соске, в жадно сосущий его рот курильщика. Трубка топится табаком, т.е. растением, специально выращенным, убитым (сорванным и высушенным) и приготовленным для ритуального сжигания. Получается, что трубка представляет собой погребальный костер растения, т.е. человека массы, покорно вместе со всеми гнущегося в период ненастья. А делаются трубки из самого благородного дерева. Вот, пожалуй, и все, что нам нужно знать о Трубочке, чтобы угадать ее символическую роль в разбираемой сказке.

Прежде всего, отметим, что трубочка есть средство всасывания огня в оральную зону, средство буквального прижигания оральных желаний, полной их блокировки. Бывший солдат превращается в огнедышащего дракона, пыхающего огнем и дымом. Дракон есть символ запрета, блокировки желаний, чья энергетическая мощь, называемая в психоанализе таинственным термином «либидо», производна как раз от силы неудовлетворенных инфантильных телесных влечений. В России, где посасывание трубочки традиционно являлось (от Петра Первого до Сталина) знаковым признаком невротического типа властвования, компенсирующего на подданных инфантильные страхи и травмы самого властителя, значение данного символа понятно нам буквально на генетическом уровне.

Драконом, как мы знаем, в сказках становится драконоубийца, забирающий себе от убитого врага атрибуты его силы и власти – его зуб и его язык. Традиционное место пребывания драконов – Пещера, т.е. полость в теле матери-земли, которая является истоком и целью нашего земного путешествия. Речь идет о материнском лоне, которое для уже рожденных на этот свет суть символ окончания земного путешествия, символ смерти. народные сказки неоднократно повторяют на разные лады, что герой, убивший своего Дракона, тут же умирает, но затем возрождается вновь уже в качестве властителя, получающего королевскую (царскую) дочку-массу и полцарства в придачу.

Вот эти самые «полцарства» и не устраивают героя сказки Андерсена. Он, как и любой младенец, является типичным империалистом, ему нужно тотальное властвование; а зачем оно ему нужно, мы скоро увидим. Обретение только половины сказочного царства означает перестройку инцестуозной мотивации властвования с младенческой тяги к материнскому телу массы на половое влечение к ней как к супруге (демократические формы правления) или как к дочери (монархия). Полцарства – это и есть символ пола, символ той раны, того, как писал земляк Андерсена Сирен Кьеркегор, «жала в плоть», чье травматическое воздействие препятствует превращению властителя в жадного младенца, исступленно высасывающего из матери-массы все ее соки, а затем – подобно сытой пиявке, отваливаясь от ее тела где-нибудь далеко за его пределами, блаженно отрыгнув ей непереваренный излишек (и еще ожидая от нее признательности за проявленную благотворительность)1.

Исходя из подобного рода соображений, наш герой не закуривает трубочку, а только делает соответствующий вид, только притворяясь курильщиком-драконоубийцей. Впервые в жизни закуривая, он тут же публично бросает курить: «это ведь будет последняя его трубочка на этом свете!» (1, 11). Чиркая волшебным Огнивом, заряженным энергетикой материнского властвования надо всем живущим, он не поджигает его искрами трубочный табак как высушенный трупик растения. Он не собирается воскуривать фимиам властвующему над нами Богу… Мечтая сам стать таковым божеством для массы, он бросает искры с Огнива, т.е. собак, заряженных желаниями, в тело массы, чтобы вызвать в ее недрах пожар сопротивления, бунта против фрустрационных властных запретов1.

Ведущим принципом властвования сказочного Короля был принцип отказа от желаний. Причем он не только транслирует в массу фрустрационные запреты; он также и сам подчинен заповеди тотального «нельзя», тотального «нет». Подобного рода вынужденный отказ Короля от собственных индивидуальных желаний выражен в сказке фигурой Королевы, становящейся олицетворением его сверхнормативного Супер-Эго. Сказка дает нам это понять, воспроизводя такой вот диалог Короля и Королевы, носящий к тому же явно эротическую окраску:



1   2   3   4   5   6   7   8   9


База данных защищена авторским правом ©stomatologo.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница