Сказка о хождении во власть



страница7/9
Дата25.08.2017
Размер1,29 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9

« – Вот куда! – сказал король, увидев первые ворота…

– Нет, вот куда, муженек! – возразила королева, заметив крест на других воротах» (1, 10).

Золотые ножницы Королевы настолько зашугали несчастного властителя, что даже на последнюю просьбу бывшего солдата Король, не смея отказать, но и не умея сказать простое слово «да», он отвечает очень своеобразным согласием, включив в него столь знаковое для его власти отрицание: «королю не захотелось отказать» (1, 11).

Но это было все же согласие. Тотальность фрустрации оказалась нарушена. Среди скованных одной цепью вынужденных (масса) и добровольных (элита) отказов людей появился диссидент, посмевший сказать «я хочу!» и не быть раздавленным массовым возмущением и властной карой. Он рисковал, изъявляя свою последнюю волю с петлей на шее, и он победил: «королю не захотелось отказать, и солдат вытащил свое огниво. Ударил по кремню раз, два, три – и перед ним предстали все три собаки… - Ну-ка, помогите мне избавиться от петли! – приказал солдат» (1, 11).

Вот он перед нами во всей своей кровавой красе – оптимальный путь прихода к власти диссидентов-узурпаторов, протестный потенциал энергии подавленных желаний которых так высок, что возносит их к власти зачастую даже неожиданно и парадоксально2. Заряженный этим потенциалом человек, умудрившийся не заблокировать его в социальном мире дисциплинарных пространств (семья, школа, армия, производство, церковь, тюрьма и пр.), или же – выпустить на свободу джинна подавленных социумом желаний в экстремальных условиях войны1, превращается в дикаря, перед архаикой энергетических потоков которого бессильна иллюзорная власть идеологии и харизмы. В отличие от невротика («не в ротик!» – вот его лозунг), подавляющего в себе младенческие желания счастья принципа удовольствия и наказующего себя за само их наличие, потенциальный узурпатор хочет именно в ротик засосать материнское тело массы, орально восстановить счастье симбиотического рая.

Именно поэтому щелканье Огнивом около рта, имитирующее курение и потому обманывающее бдительность Короля, думающего, что перед ним – невротик-курильщик, мучительно прижигающий оральную зону греховных желаний, стимулирует у бывшего солдата энергетику этих желаний, превращает его в генератор массового протеста. Масса (королевская дочь) вырывается из плена идеологических иллюзий: «Принцесса вышла из своего медного замка…, чем была очень довольна» (1, 11). Брачный союз узурпатора с массой превращается в вакханалию орального оргазма2, над которой сияют радостно открытые собачьи глаза принципа удовольствия: «Свадебный при продолжался целую неделю; собаки тоже сидели за столом и таращили глаза» (1, 11).

Но предварительно массу нужно избавить от страха, спустить с ошейника энергию ее желаний, снять с ее шеи петлю, наброшенную властными институтами – судебной и законодательной властью. И солдат науськивает собак агрессивных инстинктов толпы именно на данные институты власти: «И собаки бросились на судей и на весь королевский совет: того за ноги, того за нос да кверху на несколько сажен, и все расшиблись вдребезги!» (1, 11). Странная смерть эта внешне напоминает выдачу толпе «винных» бояр во времена страшного «бунташного века» российской истории: их вбрасывали в требующую расправы массу, она смыкалась над ними и спокойно отступала от растерзанных трупов, на время насытившись кровью. В нашей же сказке символика смерти государственных институтов гораздо менее трагична; судьи и советники просто низложены с пьедестала, пали в глазах населения, умерли в качестве носителей части королевской харизмы и превратились в простых, низменных людей. Они уже не могут судить («А судьи кто?!») и советовать, они слились с массой, упали в массу вместе со своими властными полномочиями. Сама масса превращается при этом в орган властвования1; но пока существует Король и пока стоит на страже режима фрустрации армия, как система тотального подавления индивидуальных желаний власть массы имеет четкие границы. Ломка харизматических основ субординации, уничтожение государственной машины как многоступенчатого передаточного механизма трансляции духовной власти лидера вниз, ликвидация церковного искусственного характера массы и ее тенденция к деградации в сторону фобийной фашистской самоорганизации, - все это не фатально, пока есть возможность держать массу в повиновении, опираясь на прямое насилие, на армейскую модель организации закрытой искусственной массы. Король, лишенный харизмы, может продолжать эффективно властвовать, являясь верховным главнокомандующим.

Но с армией у Короля также не все в порядке; его армия только что вернулась с войны, а война эта, судя по психическому состоянию главного героя сказки, явно была ею проиграна. Выстроена армия вокруг символа удушения: «За городом была устроена виселица, вокруг стояли солдаты…» (1, 11), т.е. дисциплинаризирующее массу насилие армии обращено и против нее самой, - ведь вешают же солдата! Смертная казнь на фронте, как мы помним их опыта 17 года, приводит, в конечном счете, не к росту управляемости армией, а к ее быстрому революционному разложению, к проникновению страха в душу каждого солдата, страха, который разрушает монолитность строя. Именно такой страх живет в душе героя сказки, солдата-дезертира, самовольно, вне строя возвращающегося домой с войны. Распавшийся строй превращает славную армию – «били барабаны, проходили полки» (1, 11) – в сборище невротических одиночек, замкнувшихся в подземелье своих страхов и потенциально готовых выдвинуть их своего круга «кандидата в Принцы», солдатского императора, вождя1.

Армейская структура имеет весьма высокий ресурс устойчивости, она просто не может распасться самопроизвольно. Пока во главе ее стоит главнокомандующий, транслирующий свою властную волю по ступенькам субординации, никакие локальные «путчи» не могут потрясти стоящее на армейских штыках государство2. Для разложения военной структуры, по Фрейду, нужна паника3, возникающая при потере психологической привязанности войска к своему командиру. Вот как пишет об этом сам основоположник психоанализа: «Потеря, в каком-то смысле, полководца, психоз по случаю потери порождают панику…; если порывается связь с вождем, то, как правило, порываются и взаимные связи между массовыми индивидами. Масса рассыпается, как рассыпается при опыте болонская склянка, у которой отломили верхушку»1.

Намеренная и последовательная организация этого массового «психоза по случаю потери властителя»2 как раз и стала для сказочного узурпатора средством прихода к власти. Не знаю уж чем он дискредитировал действующего монарха3, но результат его действий был классическим подтверждением правоты только что приведенной фрейдовской мысли: « – Не хочу! – закричал король, но самая большая собака схватила его вместе с королевой и подбросила их кверху вслед за другими. Тогда солдаты испугались, а весь народ закричал: - Милый солдат, будь нашим королем и возьми за себя прекрасную принцессу!» (1, 11).

Вот он – финал схватки за власть над массой между традиционным властителем, опирающемся на харизму и военную силу, и молодым претендентом, применяющим наиболее действенные манипулятивные методики. И нам с Вами, уважаемый Читатель, остается только понять, что же конкретно произошло в датском сказочном королевстве и подумать над тем, что же там будет происходить дальше, уже при новом Короле.

Перед своим низвержением, своей психологической смертью старый Король успел выкрикнуть то кодовое словосочетание, которое традиционно было слоганом его права на власть – «Не хочу!». Действительно, мотивация к подчинению порождается запретом, фрустрацией желаний, отказом и лишением, запускающими механизм защитной регрессии и фокусирующие на властителе идеальный родительский образ (одновременно - и отцовский, и материнский), заимствованный из нашего «семейного романа», из фантазийной инфантильной памяти. Только Родитель имел и имеет право на запрет; отсюда вытекает простое следствие, помогающее нам сориентировать свое инфантильное желание подчиниться чьей-то воле, – тот кто запрещает, тот и является Родителем. Король запрещает и выпадает из фокуса массовой проекции (трансфера), психологически гибнет для бывших подданных (они, по деликатному выражению Фрейда, в каком-то смысле его теряют); солдат же разрешает, выпускает на свободу собак желаний – и становится объектом родительского переноса, именно в нем масса видит нового Короля.

Что-то тут не так, что-то неладно в сказочном датском королевстве. Великий провидец Андерсен описал ту резкую ломку традиционных моделей властвования, которая началась великой французской революцией и окончательно закрепилась в XX веке после страшных испытаний и массовых травм периода первой мировой войны. Вернувшись с этой войны, солдаты вместе с организуемой ими массой сбросили с психологического пьедестала традиционных властителей, выполнявших родительские функции и олицетворявших собою «семейный роман» своих подданных, играя роль их «Я-Идеала». Новым идеалом властителя стал мятежный сын-отцуебийца, с которым масса-Принцесса, жившая доселе в инцестуозном союзе с родителем-Королем, заключает теперь брачный союз1.

Психологическая структура властвования кардинально меняется: Королева, выполнявшая ранее роль интрапсихического цензора (Супер-Эго) желаний властителя, смещается вовне его психики и растворяется в массе подданных. Психологически властитель теперь свободен, золотые ножницы на щелкают постоянно в его душе, они трансформированы в процедуру политических выборов, когда масса либо щелкает ими, отсекая от себя нелюбимого супруга, либо же – не щелкает и продлевает с ним брачный контракт. Подобного рода модель властвования допускает появление в роли властителей личностей, одержимых исключительно личными компенсаторными желаниями, жаждущих власти как наркотика, как средства выхода по ту сторону принципа реальности. Попав в королевскую Карету, т.е. войдя в режим принципа удовольствия, они устраивают праздник своим желаниям: «Солдата посадили в королевскую карету, и все три собаки танцевали перед ним и кричали «ура»» (1, 11). Инфантильные оральные желания, желания насытить, наконец-то, младенческую потребность в любви, в заботе и внимании, в засасывании из тела массы всего, что только можно высосать и проглотить, символически выражены Андерсеном в облике детей, радостно засунувших руки себе в рот и свистящих вслед королевской Карете. Карета же направляется на брачный пир, в который превращается вся процедура властвования для нашего героя.

Масса, желая найти супруга, на которого можно опереться при решении тех проблем, с которыми она неизбежно сталкивается при выходе из медного замка идеологического самозамыкания, находит вместо него ребенка, о котором нужно заботиться, которого нужно «поить, кормить и спать укладывать». Отсюда – амбивалентность отношения массы и властителя в современном мире, неизбежность переходов от сюсюканья с любимчиком как с ненаглядным чадом к явному отторжению опостылевшего и нелюбимого, неспособного исполнять свои супружеские обязанности. Но это уже реалии наших дней, к сказке Андерсена имеющие косвенное отношение постольку, поскольку именно он впервые заложил (как мину замедленного действия) подобного рода модель властвования в символику нашего детства.



Главный же завет проанализированной сказки горек и прост – властитель нового типа, разрушающий традиционные механизмы фиксации искусственных масс, идет во власть исключительно для того, чтобы кормить собак своих собственных желаний, для утоления своего орального голода, для полноценной компенсации своего инфантильного желания жить в режиме принципа удовольствия. Масса лично для него – это не жена, не сестра и не любовница (как она себе это воображает, заключая с ним союз). Она для него – идеальная мать, т.е. опорный объект, призванный даровать ему счастье тотальной удовлетворенности младенческих (сосущих) влечений. И при отсутствии наследуемой культуры властвования, изначально прививающей будущему Королю навыки самоограничения, каждого кандидата, идущего во власть, следует оценивать именно по уровню его оральной ненасытности и по его привязки в одной из трех собак-желаний – к медной собаке (власть как полноценная реализация аутоэротических иллюзий)1, к серебряной собаке (власть как сублимационное удовлетворение подавленных сексуальных влечений), или к золотой собаке (власть как стремление манипулировать массой-матерью и полностью засосать ее в себя). Последний вариант, как учил нас Андерсен, – самый опасный.
Литература:

  1. Андерсен, Ханс Кристиан. Сказки, рассказанные детям. новые сказки. М.: Наука, 1983.

  2. Грёнбек, Бо. Ханс Кристиан Андерсен. Жизнь, творчество, личность. М.: Прогресс, 1979.

1 Недавно услышанная мною острота из выступления команды КВН – «Вы не один!.. Вы расплодились!..», произнесенная с прицелом на традиционный российский антисемитизм, в данном контексте становится формулой глубинного удовлетворения творца. Любой создатель, начиная с того, который пишется с большой буквы, желал своему творению только одного – «Плодитесь и размножайтесь!».


1 Фрейд З. Введение в психоанализ. Лекции. М.: Наука. 1989. С.399.

1 Именно к мудрости этого оракула взывал юный Эдип, пытаясь выяснить имена своих настоящих родителей. Ответ пифии был страшен: «Ты убьешь собственного отца и женишься на своей матери!». Устрашившись подобной судьбы, юноша бежит куда глаза глядят. А нам, сегодняшним его соратникам, подобно ему исступленно выискивающим в окружающей нас культуре отцовские и материнские фигуры, так и хочется воскликнуть: «Постой, парень, оглянись и прочитай надпись над входом в храм Аполлона. Возможно тогда ты поймешь, что данное тебе предсказание есть матрица для твоего самопознания, есть подсказка для переструктурирования твоей психической реальности, твоего личного бессознательного. Для тебя, сироты-подкидыша, каждая любимая женщина станет символом матери (что породит серьезные проблемы в сфере брачной сексуальности), а каждый авторитетный мужчина – символом отца (и это породит не менее серьезные проблемы в сфере адаптации к общепринятым социальным ритуалам). Поработай над собой, а лучше – обратись к специалисту. Ты ведь находишься рядом с Дельфийским святилищем самого Аполлона, светлого бога рациональной интерпретации. Не иди же путем Диониса, темным путем агрессивного и сексуального исступления с неизбежным трагическим финалом. Посмотри ясными глазами на самого себя и пойми: кем ты рожден – неважно, важно – кто ты такой и как тебе жить дальше…». Увы, пока мы произносили этот преисполненный мудрости монолог, наш культовый герой уже умчался по дороге своих подвигов, страданий, смерти и посмертной славы.

2 Да, мы постоянно помним о том, что Юнг покинул психоаналитическое сообщество в самый сложный период его истории, покинул, будучи его официальным главой и уведя с собою треть его самых перспективных, самых культурально ориентированных членов. Уход Юнга практически предопределил тот фатальный для будущего психоанализа медикоцентризм, ориентация на который в конце 20-х годов на долгие десятилетия отняла у психоаналитиков право считаться представителями древней глубинно-психологической традиции. Это право нам нужно сегодня заслуживать заново, тогда как последователи Юнга не теряли его никогда. И тем не менее мы понимаем, что он не дезертировал, а ушел вперед, прокладывая нам всем дорогу, и не его вина, что мы так поздно это осознали и начали движение по проложенному им пути. Образно говоря, тяжелая судьба мятежного архангела Сатанаила-Люцифера, т.е. ангела света, не должна застилать того факта, что именно он был первенцем Творца, воскликнувшего: «Да будет свет». Юнг также был в глазах Фрейда первенцем истинного психоанализа, «чудесно найденным ребенком», кронпринцем и наследником великого дела; таковым он и остался, несмотря на разрыв со своим духовным отцом (а может быть – благодаря этому разрыву).


1 Неудавшиеся попытки подобного рода мы обычно называем психозом. В состоянии психотического расстройства личность, провалившаяся в «нуминозный опыт» непосредственного общения с наследуемыми, филогенетическими слоями бессознательного, полностью выпадает из адаптивных смыслов обыденного существования и просто не может рационально сформулировать результаты переживания данного опыта, которые проявляются исключительно в симптоматическом виде.

1 Творческие контакты с Жаном Мартеном Шарко были для Фрейда столь значимы, сыновни чувства к парижскому психоневрологу были столь горячи, что своего первого сына Фрейд назвал Мартином в его честь.

2 О десяти книгах, которые с точки зрения Зигмунда Фрейда являются «хорошими», т.е. ментально способствуют нашей психоаналитической ориентации, мы уже имели возможность поговорить в прошлом выпуске «Russian Imago». Стоит добавить, что и со своими ближайшими сотрудниками Фрейд изначально сходился на почве общего литературного интереса. Так, к примеру, Ганс Закс и Теодор Райк вошли в ближайший круг его учеников и конфидентов благодаря демонстрируемому увлечению книгами Киплинга и Флобера.


1 См. Медведев В. Российская архетипика в зеркале народной сказки // Russian imago 2000. Исследования по психоанализу культуры. СПб.: Алетейя, 2001. С. 159-167.


2 За исключением архаичных наговоров, типа «Колобка», «Репки», «Курочки Рябы», – да и то в адаптированных версиях.


1 «С любопытством и ужасом слушал он также странные песни и разговоры душевнобольных и даже отваживался, если сторож был рядом, пройти по длинному коридору, где находились камеры буйных больных. Как-то сторож на минуту оставил его одного, и мальчик лег на пол и через щелку под дверью заглянул в камеру, где сидела обнаженная черноволосая женщина и пела. Внезапно она вскочила, с криком бросилась к двери, распахнула окошечко, через которое подавалась еда, и потянулась к нему; кончиками пальцев она дотронулась до его одежды. Когда вернулся сторож, мальчик был ни жив, ни мертв от страха» (2, 22). Эта сцена выглядит как своеобразное посвящение (инициация) в сан рыцаря ордена душевнобольных, будущего драматурга «магического театра только для сумасшедших».


1 Напоминание о травматическом опыте и есть по Фрейду («По ту сторону принципа удовольствия») суть защитной активности нашего Эго, которая в случае сказкотворчества принимает вид рациональной переработки проективного травматического материала, выраженного в символике инфантильных фантазмов.


2 Весьма симптоматично в контексте данных рассуждений выглядит трансформация символики Веретена (как фантомного женского фаллоса, как символа архаической власти женщины над всем живущим) в символику Огнива, сам ритуал манипулирования которым явно выражает сугубо мастурбационное основание его волшебной силы. В сказке «Огниво» Андерсен проговаривается относительно либидных истоков своей творческой потенции. Общение с Музой, т.е. инцестуозный по своей сути фантазм эротического слияния с идеальной Матерью, его явно не вдохновляет к героизму творчества. Исток его вдохновения коренится совсем в иной плоскости – в самоотношении, основанном на идентификации с матерью. Он сам для себя является Музой, он заводится к творческому порыву аутоэротическим импульсом, фантазийно расщепляя себя на заботливую Мать (чаще – бабушку) и несчастного ребенка.



1 Манифестируемая женственность была для Андерсена неотъемлемой чертой его характера, стержнем его индивидуальности. Именно плачем, мягкой податливостью и ласковым смирением перед чужой волей завоевывал он сердца своих друзей и покровителей. Но уровня акцентуации характера ему было явно недостаточно, его латентная женственность требовала более непосредственного воплощения. Дойдя до предела ее реализации в рамках собственного психического мира (не случаен столь панический страх Андерсена перед возможным пожаром в помещениях, в которой он проживал – символика тут достаточно прозрачна), он, подобно Льюису Кэрроллу, выплеснул пугающую его самого собственную женственность на пространство мира сказочных фантазий.


2 Стоит отметить, что персонификация латентной женственности другого сказочника – Кэрролла – Алиса также «промывала» себе путь в недоступный Сад женской продуктивности потоками слез.

1 В народной сказочной культуре подобного рода идентификация обычно выражается каннибалистской символикой поедания Пирогов из материнской Печи и Плодов с материнской Яблони.


2 Фаллос, таким образом, выступает праматеринским символом власти над жизнью и смертью любого человека. Фаллические властные отношения всегда ограничиваются только одной сферой – сферой власти матери над своим ребенком. Мужской же половой член, пенис, является фаллическим символом лишь постольку, поскольку причастен к зачатию ребенка и на него, таким образом, также падает властный отблеск родительства. И потому фиксация фалличности (материнской власти) на характерной особенности строения мужского тела изначально формирует у мужчины ряд специфичных компенсаторных механизмов – от гетеросексуальной установки как стремления вернуть узурпированный фаллос его истинному владельцу, дающей катарсическую разрядку своего рода «фаллическому перенапряжению», телесно символизируемому состоянием эрекции, до стремления к творчеству как форме достижения реальной фаллической (материнской) власти над собственным ребенком-произведением.


3 Солдат из «Огнива», бытийным прообразом которого, несомненно, является отец Андерсена, ушедший в 1813 году простым солдатом на войну, чтобы сражаться на своего любимого героя Наполеона Бонапарта, в данном отношении является типичным деструктором, психологический портрет которого был мною подробно описан на фигуре незабвенного Федора Сухова (См. Медведев В.А. Сублимационная эротика войны как способ бегства мужчины от женщины. Психоаналитические подходы к интерпретации кинофильма «Белое солнце пустыни». В кн.: Russian Imago 2000. Исследования по психоанализу культуры. СПб.: Алетейя, 2001. С.178-219).


1 См. Фрейд З. Человек Моисей и монотеистическая религия. В кн.: Зигмунд Фрейд. Психоанализ. Религия. Культура. М.: Ренессанс, 1992. С. 135-256.


1 В сказочной стране Ханс Кристиан Андерсен безуспешно пытался совершить тот прорыв в индивидуально-психическом развитии, который полвека спустя удался Зигмунду Фрейду в пространстве сновидений, - пытался интегрировать в структуру своей психики наследуемую схему развития мужественности, привести свое телесное самоотношение в соответствие с полом своего личного бессознательного.


2 Не здесь ли таятся столь часто упоминаемые в данном исследовании гамлетовские мотивы в жизни датского сказочника? Ледяная дева смерти, унесшая с собой его по-своему замечательного отца – гордого книгочея и вольнодумного толкователя Библии, стала постоянным спутником Андерсена, его музой, его болью и его тайной радостью. Снежная королева заменила ему и отца, убитого ею, и мать, оттесненную ею на периферию мира его эмоциональных переживаний. И не потому ли столь похожи друг на друга миры личного бессознательного датского сказочника и венского психоаналитика, что в основе танатофобии Фрейда также лежала ситуация смерти отца, причем смерти весьма несвоевременной, случившейся в 1896 году, когда в ходе собственного самоанализа в сорокалетнем возрасте он, наконец-то, созрел для фантазийного отцеубийства (вспомним его знаменитый сон «о сосуде для мочи»)? Ревность к смерти дарует своему носителю уникальное качество, становящееся порою непосильной ношей, - способность видеть вокруг себя тихую работу смерти, падать в обморок от страха за дружеским столом, в одиночку понимая, что это славное застолье суть всего лишь пир во время чумы.
1   2   3   4   5   6   7   8   9


База данных защищена авторским правом ©stomatologo.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница