Сказка о хождении во власть



страница8/9
Дата25.08.2017
Размер1,29 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9


1 Символика родного языка дает нам тут очередную подсказку, т.е. позволяет подвести по разбираемую сказку смысловой фундамент, дает точку опоры для того, чтобы перевернуть глыбу сказочного текста и обнаружить под ней таинственную жизнь теневых существ, бледных, противных, но родных. Я имею в виду слово «рубль», которое производно от процедуры нарубки на отдельные кругляки серебряного слитка, имевшего форму длинной колбаски. Вот она, даруемая нам подсказка – деньги есть разрубленный на части фаллос, своего рода нарезка того символического образа материнской власти над нами, который даруется нам, после травматической идентификации с нею на пороге анальной фазы развития, в виде родной и столь значимой для нас на этой фазе какашки.



1 Старая ведьма имеет только опосредованный «допуск» к энергетике Огнива, т.е. вынужденно довольствуется сублимационными формами отыгрывания фалличности, не вводя в эти игры генитально ориентированную сексуальность. Кем бы реально не была «старая ведьма» (мужчиной или же женщиной), в аналитической ситуации она выступает в роли фаллической праматери, вращающей пациента между своих колен, подобно богине Ананке, вращающей мировое Веретено. Она то загоняет его в младенческую регрессию, опуская его «в самый низ» – в недра собственного лона (засовывая его в свое дупло), то вытягивает оттуда за веревку, т.е. пуповину трансферентной зависимости.


1 Используя современную метафору можно сказать, что финальное приземление лайнера нашей психики, с трудом оторвавшегося от самого края полосы орально-симбиотических младенческих переживаний, на аэродроме детства возможно лишь при условии полной отработки горючего, «заправленного» в нас материнским комплексом. Иначе неизбежен взрыв динамики инфантильного невроза. Метафора эта, как не странно, была близка и самому Андерсену, дополнившему текст «Огнива» своеобразным дополнением – сказкой «Сундук-Самолет», к разбору которой мы обратимся чуть позже.


1 «Весь мир – театр, а люди в нем – актеры» - вот радостный гимн самому себе, провозглашенный великим драматургом (т.е. родителем, творцом), актером (т.е. эротическим объектом) и режиссером (т.е. манипулятором), один из маршрутов прогулок которого по «золотой дороге» – трагедию «Гамлет» – так часто примеривал к себе Ханс Кристиан Андерсен. И мы с Вами, уважаемый читатель, напрасно столь часто повторяем эту фразу. Она ведь весьма обидна для нас. Это фраза избранных людей, которые в силу своего гения (даже не таланта, а именно – гения) меняют нашу жизнь, заставляя нас с Вами отыгрывать их комплексы и фантазии, жить их страстями и удовлетворять их желания. Они, подобно сказочному Карабасу-Барабасу, получают золото глобального удовлетворения за нашу игру; они, дергая нас за веревочки, ощущают холодящий сердце ужас причастности акту божественного творения мира из ничего, а мы ложимся в ящики для игрушек, т.е. банально умираем, тогда как их манипулятивная воля бессмертна. И новые поколения марионеток будут играть и петь под их дудку. К счастью, таковых гениев рождается немного – пара-тройка на каждое живущее поколение. Великий отечественный гений явно поскромничал, говоря о себе «мы»: «Мы все глядим в Наполеоны, двуногих тварей миллионы для нас – орудие одно». К подобного рода гениям манипуляции, к сгусткам энергетики духовной власти, принадлежал, несомненно, и Зигмунд Фрейд. Мечтал об этом уделе и Ханс Кристиан Андерсен: «В маленькой стране поэт всегда остается бедняком; поэтому признание – та жар-птица, за которой ему особенно надобно охотиться. Посмотрим, помогут ли мне поймать ее рассказанные мною сказки» (1, 53). И его мечта явно сбылась. Представленное Вашему внимания, уважаемый читатель, исследование выступает лучшим тому подтверждением. Более того, – Андерсен не явный, а скрытый, застенчивый манипулятор, не Карабас-Барабас с огромной плеткой, а тихий Дуремар с сачком для улавливания наших душ. Он ловил нас в пруду детства и, пользуясь оральной ненасытностью всасывания нами любого рода символического материала, скармливает нам, как маленьким пиявкам, себя со всеми своими ох как непростыми и патогенными особенностями. И потому та книга, которую Вы сейчас держите в руках, мой Читатель, – пора в этом признаться – суть не просто местами забавная, а местами спорная психоаналитическая спекуляция. Помимо того она задумана как лекарство от «андерсеновщины», впитавшейся в нашу плоть и кровь в детстве и частично управляющей нашими поступками и помыслами. Давайте попробуем загнать этого джина, выпорхнувшего некогда из красочной детской книжки, обратно под прочную книжную обложку. Затем – закроем эту книгу, поставим ее на полку, прижмем с боков, чтобы она случайно на распахнулась вновь и посмотрим на мир новыми глазами, свободными от слезливого прищура крошечных глазок датского сказочника, робко выглядывающих из-за его огромного носа.



2 Человек, удерживающийся в подобного рода состоянии подобен Джону Малковичу, попавшему в голову к Джону Малковичу и живущему в мире многочисленных Джонов Малковичей. Для кого непонятна эта метафора – просто сходите и купите кассету с фильмом «Быть Джоном Малковичем». Такое нужно видеть; словами этого не передать.


3 Сказочник недвусмысленно дает нам понять, что, работая в образе «доброй матери», ублажая массу патерналистскими жестами, засовывая ей в рот «кормило власти», властитель не добьется ничего, кроме ее отторжения от себя в пароксизме так называемого «орального упрека». Истинный же манипулятор соблазняет массу, внедряясь в структуру ее иллюзий-снов, а затем – является ей во плоти в качестве героя-отцеубийцы, держащего в руках «все кнутики на свете». Только такая стратегия сочетания кнута и сахарного поросенка приводит к власти. А вот как, по Андерсену, удержаться во власти – об этом речь впереди.


1 И в этом смысле, скажу по секрету заинтересованным лицам, сказка Ханса Кристиана Андерсена «Огниво» представляет собою весьма квалифицированное пособие для аналитических пациентов, обучающее их манипулировать своим аналитиком, возвращая («отзеркаливая») все его «дикие», т.е. непроработанные, производные от его собственных комплексов и бессознательных желаний, проявления его собственной психике и его собственному телу. Психологическая готовность к подобного рода манипулированию является, несомненно, критерием завершенности анализа, который продолжается исключительно лишь благодаря «фаллической зависимости» аналитика от своего клиента.


2 Старая ведьма сама виновата. Она слишком уж заигралась в игры суррогатного деторождения, не связанного с травматичной для нее самой проблемой обретения пола, и не учла того обстоятельства, что в сказочном мире аналитическая ситуация легко оборачиваема. Рано или поздно ребенок, попавший в избушку в Бабе-Яге, упирается и не желает больше регрессировать, не желает залезать обратно в Печь, т.е. символически опускаться в материнскую утробу на потребу компенсаторных генитально-каннибалистских желаний своего аналитика. Этот отказ бросает самого аналитика в горящие недра собственной Печи, т.е. вводит в режим психотической ломки, бросает в объятия паранойяльных упреков «постродительского синдрома».


1 Ильф И., Петров Е. Золотой теленок. М.: Панорама, 1995. С.80.


2 Образ материнского тела как полого внутри дерева является базовым символом, от которого ответвляется уже известная нам символики Сундука и Кареты.


1 «Он не отваживался… вкусить плод эротики и кратковременной любовной связи, хотя для этого у него были многочисленные возможности» (2, 217).


1 Напомним, что одним из толчков к сказкотворчеству стало для Ханса Кристиана Андерсена полученное в Риме в конце 1833 года известие о кончине его матери, скончавшейся в той самой богадельне, «Докторской лавке», где сам он в детстве слушал сказочные напевы прядущих старух и странные крики душевнобольных.


1 Из соображений оправдания несколько занудной кропотливости представленного в книге анализа творчества великого датчанина привожу одно из таких критических замечаний в развернутом виде: «Вторую группу образуют работы, написанные представителями различных ответвлений психоаналитической критики… Книги и статьи этой группы отличает подчеркнутая концептуальность; их авторы пытаются под «новым» углом зрения дать ответ на все вопросы, осветить всю андерсеновскую проблематику. Однако глобальность авторских претензий постоянно вступает в противоречие с узостью методологических позиций, а исследовательские выводы – в конфликт с реальным материалом. Не случайно документальная основа этих работ обычно крайне ограничена – авторы просто вынуждены оставлять за бортом факты, не укладывающиеся в концепцию» (Александров Д.Б. Книга о великом сказочнике. В кн.: Бо Гренбек, Ханс Кристиан Андерсен. Жизнь. Творчество. Личность. М.: Прогресс, 1979. С.7).

1 Шандору Ференци принадлежит честь открытия того обстоятельства, что голова горгоны Медузы, столь знакомая нам ныне по символике дома Версаче, на языке бессознательного обозначает хтонический ужас, порождаемый видом разъятых материнских гениталий, ужас, подобный тому, который парализует нас на краю бездонной пропасти, где шевелится Хаос, где таится явная погибель, но куда нас затягивает неодолимая сила первичных позывов, инерционная мощь Эроса и Танатоса. Оказывается, что проникновение в мир тайны рождения, столкновение с материнскими гениталиями и столь подробное их изучение, дарует герою не столько кладези гинекологического и сексологического знания, сколько ужас согрешившего нарушителя табу, выталкивающий его из праматеринской регрессии как Архимеда из ванны.

1 Надеюсь, что подобное словосочетание никого не обидит и не оскорбит. Ведь если всмотреться в данный феномен повнимательнее, благотворительность любого рода есть бесплодное растрачивание денег (как концентрата энергетики нереализованных желаний) на цели самолюбования и самовосхваления. Исключения бывают, но настолько редко, что даже описаны в Евангелиях как некие практически недостижимые образцы для подражания: «У тебя же, когда творишь милостыню, пусть левая рука не знает, что делает правая» (Мат. 6, 3).


1 Рассуждая в IV главе «Неудовлетворенности культурой» о переживаниях, связанных с вынужденным отказом под давлением культурных запретов от естественных желаний и формировании отвращения к их стимуляторам (т.е. о так называемом «анальном пути» культуры) Фрейд мимоходом отмечает, что символом неконтролируемых культурой желаний была избрана именно собака и поясняет природу этого выбора: «Было бы столь же непонятно, почему человек использует как ругательство имя своего самого преданного друга из животного мира, не будь у собаки двух свойств, вызывающих презрение человека. Будучи животным с развитым обонянием, собака не испытывает отвращения к своим экскрементам и не стыдится своих сексуальных функций» (Фрейд З. Психоанализ. Религия. Культура. М.: Ренессанс, 1992. С.97).


2 Сладостно медитируя над телом «спящей Принцессы», герой Андерсена выдает нам глубинную проблему своего создателя. Раннее детство, проведенное им в маленькой каморке бедного сапожника, несомненно даровало ему неоднократный опыт наблюдения полового акта родителей (так называемой «первичной сцены»), откуда он почерпнул то празнание об анатомии и физиологии сексуальности, которое символически выражено во всех его сказочных текстах. Именно оттуда, из мира детских эротических впечатлений и порожденных ими фантазий, появляется в анализируемой нами сказке Солдат, залезающий в дупло по желанию старой Ведьмы, а затем – отрубающий ей голову своей отстрой Саблей. Данная символика до мельчайших деталей воспроизводит обстоятельства «Убийства на улице Морг», проанализированные в книге Мари Бонапарт, соответствующий фрагмент которой опубликован в «Russian Imago 2001». Это совпадение позволяет высказать предположение о психогенной импотенции Андерсена, но оно, весьма ярко проявляясь во всех его сказочных историях, не может быть подтверждено фактами его биографии. Трудно уличить в импотенции человека, избравшего для себя путь полной сексуальной абстиненции. Но о причинах последней подобного рода рассуждения позволяют высказать вполне определенную гипотезу, суть которой можно выразить следующей фразой: уклонение от сексуальности, а точнее – замыкание ее в рамках сублимационно выражаемого аутоэротизма, могло в случае Андерсена иметь причиной раннее наблюдение коитуса родителей и понимание его как акта агрессии мужчины против женщины, акта убийства матери отцом. В контексте подобного рода раннего детского впечатления любой выбор половой роли становится травматичным. Феминная роль делает тебя жертвой и ведет к гибели, а маскулинная – венчает тебя сомнительными лаврами матереубийцы, с перспективой самоубийственного наказания на эту вину.

По крайней мере, тон разговора, предшествующий акту убийства Солдатом старой Ведьмы, – разговора, в котором женщина настаивает на получении чего-то, что обозначено в сказке символом Огнива, а мужчина отказывается ей это дать, заявляя, что не понимает, зачем ей это нужно, – косвенным образом подтверждает эту гипотезу. Особенно, если мы вспомним его сексуально активную мать и пассивного в этом плане отца – мечтателя и книгочея.





1 Уже искушенный читатель легко заметит, что техника, применяемая солдатом при общении с принцессой весьма напоминает те методологические новации, которые ввел в психоанализ в середине 20-х годов Шандор Ференци – с удержанием пациента в границах младенческих проективных иллюзий и подтверждением наличия материнского любящего окружения посредством поцелуев, которыми он щедро одаривал своих пациентов. Понятной становится и символическая подоплека той критики, которой эту технику подверг Фрейд: золото власти и серебро сексуальности Ференци пытался заменить на дешевую медь орального симбиотизма. Но и Ференци можно понять и оправдать задним числом его рискованные эксперименты. Фрейд напрасно беспокоился, считая, что целование пациентов неизбежно превратит анализ в разновидность петтинга. У пациентов Ференци, взрослых младенцев, генитальные желания не высвобождались, а напротив – отбрасывались за ненадобностью. В аналитической ситуации им не нужно было притворяться генитально ориентированными. Они манифестировали себя маленькими нарциссами (принцами и принцессами), замкнутыми в медных замках страхом и комплексами своих собственных родителей. И только медные деньги симбиоза с суррогатной, но безусловно любящей их матерью способны были вытащить их из этого замка на спине собаки с глазами как чайные чашки.

В отечественной сказочной культуре сцена бегства из анального мира власти (золота) и генитального мира смерти (кастрации) в оральный мир чаепития («а букашки – по три чашки с молочком и крендельком») прекрасно описана в сказке Корнея Чуковского «Муха-Цокотуха».





1 Попав в мае 1833 года в Париж, Ханс Кристиан Андерсен, потратив массу денег, которых ему могло и не хватить на продолжение путешествия, которых от так долго добивался, претендуя на стипендию для ознакомительной поездки по Европе, принял участие в пышных трехдневных торжествах по поводу восстановления на Вандомской колонне (отлитой, кстати говоря, из русских пушек, захваченных французами под Аустерлицем) статуи Наполеона, свергнутой после отречения императора. Этот реванш и новое вознесение тотемного героя его отца, временное свержение которого с постамента славы повлекло за собой отцовскую смерть, стали для Андерсена с его типом отцовского комплекса таким же значимым событием, каким для Фрейда было посещение Рима и афинского Акрополя (См. Зигмунд Фрейд. Омраченное воспоминание на Акрополе. Письмо Ромену Роллану. В кн.: Фрейд З. По ту сторону принципа удовольствия. М.: Прогресс, 1992. С.338-346). Незадолго до смерти Андерсену довелось вновь эмоционально отыграть этот инфантильный комплекс, когда решением Парижской коммуны в 1871 году Вандомская колонна была разрушена и восстановлена вновь лишь в 1875 году, последнем году жизни великого сказочника. Во время посещения Парижа и участия в торжествах по восстановлению статуи Наполеона, Андерсен на выставке картин обнаружил судьбоносный для него образ, окончательно перекрывший канал идентификации с отцом-наполеономаном. Он описал свои переживания по этому поводу в новелле «Оборвыш на троне французских королей». Андерсена буквально потрясла картина, изображающая мальчика, бросившегося вслед за взрослыми на штурм королевского дворца и умирающего от ран на королевском троне: «Этот момент и изобразил на своей картине художник – бледное, просветленное лицо мальчика, устремленный ввысь взор, оцепеневшее тело. Обнаженная грудь, убогое платье и роскошный пурпурный бархат производили сильное впечатление…» (1, 275). Нет, такая цена за «восшествие на отцовский престол» сына-сказочника явно не устраивала!


2 Второе традиционное для датского королевского дома имя – Фредерик – по странной и роковой закономерности всегда приносило его носителю невзгоды и поражения. Так, к примеру, сын великого Кристиана IV Фредерик III в войнах со Швецией потерял огромные территории в Скандинавии, а король Фредерик VI, правящий страной с 1808 по 1839 год, проиграв серию войн, утратил власть датской короны над Норвегией.



1 Своими непонятными и вроде бы ничем не обоснованными амбициями юный Ханс Кристиан Андерсен часто вызвал раздражение окружающих. На конфирмацию он пришел не к капеллану, как все бедные дети, а к самому пробсту, не скрывавшему своего неодобрения по поводу того, что бедный мальчик тянется за детьми, которые выше его по происхождению. Когда же принц Кристиан пожелал встретиться с талантливым мальчиком из народа, Андерсен, спев несколько импровизированных песен и разыграв пару сцен из популярных пьес, заявил, что желает развивать свою тягу к театру и получить классическое образование. «Однако… принц напомнил ему, что он родом их бедной семьи и потому ему стоит выучиться хорошему ремеслу, например – ремеслу токаря. «Если вы что-нибудь решите, сообщите мне, я о вас позабочусь», - сказал он и на том закончил аудиенцию» (2, 26).


2 Подробнее данный аспект властно-манипулятивных отношений будет проанализирован чуть ниже на материале сказки о новом наряде короля, специально посвященной Андерсеном данной проблеме.


1 Массовая гибель людей в автокатастрофах и авариях, психологически замотивированная греховной ситуацией самовольного обретения передвижного аналога материнской утробы, является прямым статистическим подтверждением правдоподобности данного тезиса.


2 Именно в Королевском (Росенборгском) саду в 1881 году был сооружен первый памятник Хансу Кристиану Андерсену с надписью «Воздвигнут датским народом».


1 Андерсен, как обычно, говорит с нами языком христианской символики, позволяющей ему выразить невыразимое и намекнуть на недосказанное. Огненный меч херувима (столь знакомый поклонникам «Звездных войн») как нельзя лучше позволяет ему выразить кощунственное для него, смертного, генитальное желание: «И изгнал Адама, и поставил на востоке у сада Едемского херувима и пламенный меч, обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни» (Быт. 3, 24).


2 В семье отца Х.К.Андерсена сохранялось предание, что его прабабка была богатой и знатной дамой из Касселя (Гессен, Германия), которая бежала в Данию, влюбившись в бродячего комедианта. Бабушка Ханса Кристиана, мать его отца, была женщиной тщеславной и честолюбивой и часто, воспитывая сына, а затем – внука, возвращалась к фантастическим знатным корням их рода. Сама же она зарабатывала себе на жизнь, ухаживая за маленьким огородом привратника богадельни.


1 Волшебные помощники в любой сказке символизируют временно отчужденные качества самого героя, интеграция которых в его психический мир позволяет ему самому, естественным путем и без посторонней помощи свершить те деяния, которые они волшебным образом исполняют.


2 Вот характерный отрывок из биографии сказочника: «Поэт Й.М. Тиле в своих воспоминаниях очень остроумно описал впечатление, которое производил Андерсен. Однажды летом 1820 года Тиле сидел и работал в комнате, которую снимал на Гаммельстранд, как вдруг в дверь постучали. «Подняв взгляд от бумаги, я с удивлением увидел долговязого юношу очень странной наружности, который стоял у двери с глубоким театральным поклоном до полу. Шляпу он сбросил еще у дверей, а когда длинная фигура в поношенном сером сюртуке, из слишком коротких рукавов которого торчали худые руки, выпрямилась, я увидел маленькие раскосые глазки, которым потребовалась бы пластическая операция, чтобы видеть из-за длинного, выдающегося вперед носа…» (2, 44). А вот еще эпизод: «В теплом солнечном Неаполе в 1834 году он (Андерсен – В.М.) записал в дневнике: «У меня в крови жар»; он испытывал «страсть, которой никогда не знал», и часто должен был спешить домой, чтобы облить водой голову. Он с трудом сопротивлялся сиренам опасного города, а при отъезде успокоенно написал: «Все же я вышел из Неаполя невинным». Его потребность в женщинах была велика, но страх перед ними еще сильнее…» (2, 217).


3 Именно поэтому я даже не стану пытаться анализировать вместе с Вами, уважаемый Читатель, самую душещипательную сказку Андерсена «Гадкий утенок». Там просто нечего анализировать; жизнь урода, отвергаемого даже собственной матерью на родном скотном дворе и мечтательно глядящего на полет прекрасных и гордых белоснежных птиц – вот видение сказочником собственной жизни. И видение это, в общем-то, достаточно трезво и корректно.


1 Именно в данном контексте рассуждений мы можем корректно воспринять смысл христианской заповеди о желательности самооскопления: «есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного. Кто может вместить, да вместит» (Мат. 19:12). Иисус особо подчеркивает, что речь идет не о кастратах и не о людях с врожденной ущербностью полового аппарата. Речь идет обо всех нас, и о мужчинах, и о женщинах, в той или иной мере грешных своей фалличностью, т.е. стремлением узурпировать божественную прерогативу на власть над другими людьми и над самим собой. «Оскопиться» тут означает преодолеть грех гордыни, перестать щелкать по Огниву и высекать энергетику индивидуальных желаний. Христианский путь для героя разбираемой сказки прост. Оставшись без ложных друзей и неправедно нажитых богатств, он должен был не манипулировать в темноте и одиночестве своим маленьким огарочком и большим материнским огнивом, а выйти из тесной каморки к людям, отдать бедным свои последние две монеты и получить от них то, чего не выразишь в денежном эквиваленте – любовь, признательность и встречную заботу. Но для этого нужно именно «оскопиться», т.е. отбросить иллюзии благостности эгоцентризма и властвования через насилие и порождаемый им страх. Солдат ведь и ранее много помогал бедным; но это была лишь гордыня «настоящего барина». Ведь истинно блажен лишь «нищий духом», т.е. человек, добровольно отдающий последнее.


1 Подобным же образом в троянском цикле древнегреческой мифологии хитроумный Одиссей, которому не удалось избежать призыва на военную службу, хотя он, по примеру незабвенного бухгалтера Берлаги, весьма качественно симулировал сумасшествие, разоблачил маскировку Ахилла и Патрокла, прятавшихся от войны на женской половине дома, будучи переодетыми в женские платья и занимаясь милым женским рукоделием. Одиссей всего лишь, разыгрывая из себя коробейника, подложил в набор предложенных девушкам товаров пару мечей и поножей. И все. Маскировка слетела в мановение ока и молодые люди, устыдившись своего страха, бодро отправились навстречу смерти. Мораль сей истории проста: даже будучи гомосексуалистом (а Ахилл и Патрокл любили друг друга столь сильно, что, как мы знаем, эта любовь и спасла греков под стенами Илиона) бравый воин не может избрать бусы вместо меча, или ажурное белье вместо доспехов; его выбор предопределен его гендерной ролью. И на этом его можно ловить.


1 Королевский скипетр и золотые ножницы Королевы являются такими же парными символами, как серп и молот. Фиксированная, схваченная в кулак, манифестируемая фалличность властителя обязательно должна соприкасаться с кастрационной символикой для того, чтобы не допустить мастурбационной разрядки и, хотя бы временного, спада потентности власти. Властвующий фаллос вновь отделен от тела (скошен серпом, отрезан золотыми ножницами); он позволяет его носителю входить в тело массы и оплодотворять ее инфантильным желанием подчинения его воле. Кастрационная символика Ножниц весьма эстетична: своим внешним видом они, в отличие от ужасного Серпа, не пугают, а скорее даже притягивают мужчину. В них видится пленительный контур женского тела – округлости грудей, стройные длинные ноги, узкие бедра, округлое отверстие призывно прикрытое кокетливым винтиком. Но стоит этим стройным ножкам раздвинуться, мы слышим характерный звук кастрационного механизма и успокоившиеся было страхи вновь пробуждаются в нашей душе.



2 В сказке «Новый наряд короля» Андерсен четко указывает на то, что королевское платье шьется из
1   2   3   4   5   6   7   8   9


База данных защищена авторским правом ©stomatologo.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница