«Выполняя врачебные обязанности, я постиг дух народный»: самосознание врача как просветителя российского государства первая половина



страница1/3
Дата02.01.2017
Размер0,67 Mb.
  1   2   3
Вишленкова Е.А.

«Выполняя врачебные обязанности, я постиг дух народный»:

самосознание врача как просветителя российского государства

( первая половина XIX века)1

«Для большей славы русской медицины недостает еще литературной гласности»,- убеждал соотечественников педиатр К.И. Грум-Гржимайло, учреждая в 1833 году в Петербурге «народно-медицинскую» газету2. При этом речь шла вовсе не о возможности обмена опытом между коллегами. «Остается только желать,- продолжал он,- чтобы врачи сообщали для всенародного сведения плоды своих знаний… Литературная гласность возбудит общее соревнование и любовь к наукам, опытам и открытиям; послужит к усовершенствованию и поддержанию истинной медицины в России»3. Называя медицину «русской» и «истинной», автор не оговорился, а его читатели знали, что он имел в виду особые качества этой профессии в условиях Российской империи.

В 1830-е годы представители складывавшегося врачебного сообщества (которое тогда определялось понятием «сословие») уже ощущали свою избранность, особенно по сравнению с неучеными местными лекарями и находящимся в вечном поиске заработка западными коллегами. Полученное в университетах и обретенное на государственной службе знание, а также признание правительством политической значимости медицинской службы были главными гарантиями социального престижа русского врача. Выросшие на этой почве мессианские настроения со временем подтолкнули врачей к выходу за пределы служебных обязанностей и преодолению профессиональной разрозненности. «Необходимы только порывы энергии и общее единодушие,- призывал их объединяться и писать петербургский издатель,- К этому взывают отечественная слава и благо человечества. Сокровища опытов и наблюдений и самое поприще уже готовы»,- убеждал он, используя одическую риторику4.

В николаевское время многие врачи в России стали авторами медико-топографических описаний, заметок, составителями статистических таблиц. Губернские, уездные, городские, фабричные, армейские и даже вольнопрактикующие лекари публиковали наблюдения над суточными температурами, данные о больных, родившихся и умерших, писали заметки о местном климате и ландшафте, описывали особенности регионов, давали по ним исторические справки, рассказывали читателям о качестве и свойствах питьевой воды, издавали рассуждения о повседневной жизни россиян и их нравах, о народных особенностях питания, религиозных диетах, способах лечения и болезнях своих пациентов, а также о бытовых традициях народов империи. При этом каждый автор начинал такой текст с заверения собственной компетентности, с декларации глубокого знания описываемого региона. «Исполняя врачебные обязанности соответственно моей должности,- писал, например, после семи лет службы врач К.Доброхотов,- я всматривался, наблюдал, вникал в быт народа, здесь обитающего, и постиг дух народный, характеристику и свойства жителей»5.

Сейчас кажется странным, почему люди, столько лет учившиеся в университетах исцелять телесные недуги, вдруг стали заниматься литературой? Читая их тексты, невольно возникает вопрос, почему составление этнографических, исторических и топографических описаний, изготовление статистических таблиц стало в России 1830-1840-х годов столь массовым явлением? Наконец, почему такую работу современники считали долгом «врача-патриота, проникнутого чувствами беспредельной благодарности к нашему Отцу Отечества»6?

Андреас Ренер показал, что ученые медики принимали участие в государственном контроле над населением уже в XVIII веке7. Судя по приведенным им данным, взаимодействие врачей с политической властью и их самопонимание позволяют нам говорить об этом этапе как о периоде институционализации научной медицины, но не о ее профессионализации и политизации. Немногочисленные, по большей части иностранного происхождения ученые лекари того времени не претендовали на статус знатоков социальных проблем Российской империи. Во всяком случае, от них не осталось комплекса текстов с описанием её регионов, с научными объяснениями нравов их обитателей и советами по рациональному управлению ими. В отличие от них в медико-топографических описаниях 1830-1840-х годов явно прочитывается претензия авторов на особое знание местной ситуации. В связи с этим я предположила, что в данном случае мы имеем дело с врачебной прото-профессионализацией, становлением врачебного дискурса и зарождением медикализации в Российской империи8. Этими концептами задается исследовательская рамка, в которой литературная деятельность русских лекарей предстает частью истории профессий.

До 1960-х годов она изучалась через «теорию характерных черт» (главным образом через анализ профессиональной идеологии) и упиралась в стремление определить функциональную значимость группы для отдельных клиентов или общества в целом9. «Интеракционисты» 1970-х годов рассматривали понятие «профессия» в качестве обычного социального ярлыка, появившегося при разделении труда10. А неомарксисты интересовались процессами пролетаризации и обвиняли элитных специалистов в служении капиталу («агенты власти»)11. Изобретенная М. Фуко археология знания резко изменила направление этих исследований, поскольку под сомнение была поставлена сама рациональность научного прогресса профессиональных групп. Благодаря этому стал очевиден дисциплинирующий характер таких социальных институтов как школа, тюрьма и больница12, обнаружить биовласть в акушерстве и стоматологии13. Последователь Фуко Т. Джонсон с помощью концепта «governmentality» («правительственности») показал, как прочно профессии вплелись в саму ткань модерного государства и как их экспертиза стала частью управления14. И хотя исследователи критикуют этот подход за размывание границ государства и профессий15, а самого Фуко за вольность в обращении с эмпирическим материалом, данная исследовательская перспектива определяет сегодняшние исследования профессий. Появление врачебного дискурса устойчиво связывается в них с модернизацией имперской политики16. На этом допущении вырастает новое научное направление «новая медицинская история империй»17.

Помня о том, что опора на специализированное научное знание входила в концепцию власти, которую Марк Раев определял как «регулярное полицейское государство» (der wohlgeordnete Polizeystaat/ gute Polizey)18, я попыталась соотнести её с идеологией, которую в течение первой половины XIX века вырабатывало врачебное сообщество России. В политической утопии Polizeystaat народного счастья и благополучия предполагалось достичь через развитие личности и усовершенствование управления страной. Само государство представлялось в виде живого организма, отличительной особенностью которого является многопредметность и всеохватность административной деятельности. Регулирование поведения подданных, поддержание общественного порядка, забота о санитарии и пожарной безопасности, налоги и благотворительность, брак и домоводство в нём отдавались в ответственность постоянно увеличивающегося слоя специальных служащих. И поскольку задачей такой власти была не консервация status quo, а поощрение производительных сил общества и обеспечение их соответствующей институциональной основой, творцы науки получили в регулярном полицейском государстве значение особо ценных чиновников. Этим объясняется политический успех ученых-камералистов в немецких государствах XVIII века. И только недавно вышедшее исследование А. Уэйкфильда показало, сколь значительной в них была дистанция между теорией и практикой регулярного государства, сколь бутафорскими были административные действия этих камералистов19.

Когда Марк Раев проанализировал рецепцию философии Polizeystaat в России XVIII века, его вывод (и с ним согласны последующие исследователи) прозвучал пессимистично: для русских правителей полицейское государство было идеальной моделью, которая так и не воплотилась в реальную практику управления страной20.

По всей видимости, интересующий меня период российской истории можно рассматривать как «вторую волну» этой рецепции, особенностью которой стала практическая реализация данной концепции. После упразднения «соединенного министерства» и смерти Александра I просветительская идеология власти подверглась рационалистической ревизии. В результате задача культурной и религиозной унификации подданных была вытеснена потребностью строить внутреннюю политику на точном знании населения, ресурсов страны и с пониманием природы наблюдаемых различий. Соответственно цель властвования виделась не в формировании единого социального тела империи, а в оптимизации управления дискретными группами населения, разнородными регионами, в эффективном использовании их потенциалов на общее государственное благо. В этой ситуации организационные принципы научной медицины (изучение пациента и условий его жизни, пристальное стационарное наблюдение за ним, а также принудительное лечение) стали привлекательной моделью нового государственного отношения с подданными.

В данной исследовательской оптике сотрудничавшие с властями российские врачи предстают не столько в качестве источников медикализации, сколько как агенты модернизации и самоцивилизования империи. Движимые интеллектуальной любознательностью и пафосом служения просвещенному государству, они поставляли правительству искомое знание о российских регионах - местах своей службы; о физиологической и культурной специфике своих пациентов – разнообразных российских подданных. И поскольку врачебный язык описывал отечественные реалии как общеевропейские или общечеловеческие (и тем самым нивелировал возведенные цивилизационным дискурсом культурные границы), то у политических элит появилось искушение пользоваться им как языком рационального государства. Соблазн, видимо, усиливался тем, что полученное врачами западное образование наделяло их привлекательным статусом носителей передового знания. Кроме того, восприятие чиновниками медицинского дискурса было облегчено тем, что в отличие от многих стран Запада этос российского врача был весьма тесно увязан с государственными интересами.

В данной статье моё внимание сосредоточено на выявлении условий рождения медицинской экспертизы Российской империи, на обстоятельствах принятия на себя практикующими врачами функций социальных аналитиков. В ней речь идет о специфике государственной службы корпорации ученых медиков, которые, будучи профессиональным  и элитарным (в смысле характера знания и образования) сообществом, в то же время были слоем государственных чиновников, пусть и нового типа.


Российское производство ученых врачей

Посвященные в азы западной медицины естествоиспытатели XVIII века повсеместно сталкивались в Российской империи с «домашними» (как они их называли) способами излечения. Некоторые из натуралистов предпочитали их не замечать, а те, что писали об увиденном, трактовали их как суеверия, предрассудки или шарлатанство21. Столкновение с не-западными формами лечения и объяснениями болезней порождало либо негодование от «дикости», «отсталости» и «варварства» обитателей, либо высокомерную улыбку и исследовательское любопытство22. Воспринятая позиция культурного доминирования побуждала вестернизированных писателей отрицать (разоблачать, умиляться или высмеивать) «народную науку»23. И всё бы представлялось смешным и наивным, но ученых путешественников поражала вера местных жителей в знания и чудодейственные способности их лекарей, с одной стороны, и недоверие, которое они демонстрировали «настоящим» врачам, с другой24.

Столкнувшись в Арзамасе с целой группой почитаемых здесь знахарей и с игнорированием штаб-лекаря, И. Лепехин уверял соотечественников и власти о недопустимости в цивилизованной (то есть претендующей на принадлежность к Европе) стране людей «незаконно ко врачеванию рожденных». В данном определении отразилась разница в отечественной и западной легитимации врачевателя. В Европе Нового времени право лечить удостоверялось университетским дипломом или членством в профессиональной корпорации. При отсутствии таковой в России образованные врачи получали признание от государства.

А. Реннер соотносит формирование в России профессионального слоя обученных врачей к первым десятилетиям после смерти Петра I25. Тогда каждый практикующий лекарь мог сдать экзамен в медицинской коллегии и получить лицензию, но фактически только университетский выпускник был в состоянии ответить на предложенные вопросы. Поэтому местные знахари и знахарки обходились без официальных документов, да и не нуждались в них. Получившие же официальное разрешение на медицинскую практику врачи становились частью отечественной элиты (не в социальном, а скорее в культурном смысле)26.

Несмотря на то, что общая численность врачей в Российской империи в начале века составляла внушительную цифру (в 1809 году в «Российском медицинском списке» числилось 2508 лекарей27), вплоть до середины XIX века правительству не удавалось обеспечить ими не то что весь государственный аппарат, но даже военные ведомства. По официальным данным к 1810 году дефицит лекарей только в армии составлял 609 человек28, а еще не хватало флотских и гражданских врачей. Рекрутирование иностранцев было сопряжено с большими расходами и множеством проблем. Занимавшийся этим в 1808-1810 годах генерал С.К.Вяземский сообщал, что, потратив огромные средства, правительству удалось выписать из-за границы 220 человек, из которых только 145 смогли приступить к службе. Но и они, как опасался главнокомандующий, «не зная языка, свойства и обычаев Русского народа, на долгое время остаются мало полезными»29. В исходящих от правительственных ведомств документах постоянно акцентировалась связь между профессиональной компетенцией врача и его знанием языка и культурных традиций потенциальных пациентов. Отсутствие таковых знаний делало врача бесполезным в глазах российской власти, неспособным избавить российских подданных от телесных недугов.

Намерение запустить собственное производство обученных врачей и поставить под контроль деятельность местночтимых лекарей отразилось в уставах, провозгласивших в 1804 году учреждение императорских университетов. Отныне право лечить имел лишь тот, кто обзавелся письменным удостоверением российского «ученого сословия». Этот же документ вводил претендента в иерархию бюрократических чинов. «Желающие удостоены быть звания Лекаря и аптекаря, также и повивальных бабок, - предписывал университетский устав,- могут требовать экзамена от Медицинского Отделения, и по удостоению Университета получают право производить вольную практику. Лекарь и аптекарь, выдержавшие предписанное для кандидатов испытание, считаются в 12 классе, а повивальные бабки получают свидетельство с позволением учить в деревнях своему искусству и право заступить должность уездной повивальной бабки»30. Таким образом, «рассадники» западной учености получили рычаги формирования врачебной корпорации.

Её границы были заданы определенным типом знания. В самом общем виде отличие насаждаемой медицины от традиционных для России форм исцеления состояло в рационализации и категоризации эмпирических наблюдений и в клинической форме лечения заболевания. То и другое требовало от врачебного «цеха» постоянного обмена опытом, налаженной системы профессиональных коммуникаций, использования унифицированного языка описания данных, заключения корпоративных соглашений относительно «открытий». В этом смысле «западная медицина» была мировоззренческой, системной и профессиональной31. Она формировала у «последователей Гиппократа» представление о человеке как целостности, его связях с природой и себе подобными, порождая в их головах специфическое видение мира. В соединении с клиническим опытом ежедневных и еженочных наблюдений над больными и лечения «образцовых» болезней такое мировоззрение порождало потребность в генерализации собранных данных и гипотез, что осуществлялось посредством научных процедур.

Наиболее приспособленная к этим потребностям система обучения оформилась в Европе в середине XVIII века – в университетах Австрии (Венский университет), Германии (университеты Тюбингена, Геттингена и Халле) и Голландии (Лейденский университет). Благодаря ей, «немцы» фактически подчинили себе европейский рынок медицинских услуг. Во второй половине столетия врачебные факультеты данных университетов обеспечивали своими выпускниками большую часть Центральной и Восточной Европы. Данная тенденция не исключает перерывов в клиническом обучении студентов названных университетов, а также различий в видении немецкими профессорами сути медицины - как «искусства» и «как опыта». Наконец, «немецкая» врачебная экспансия не пресекла научных прорывов французских физиологов.



Абстрагируясь от важных деталей, успех новой системы был основан на сочетании теории и практики: постижении инструментария, логики и выводов естественных наук и опыта их клинического применения для избавления от недугов. Согласно ее требованиям, желающий вступить в профессиональную корпорацию неофит должен был, во-первых, освоить совокупность дисциплин, составляющих «философский» уровень обучения и, во-вторых, продемонстрировать владение обретенными знаниями и навыками «у постели больного». Состав компонентов и объем теоретических познаний, а также интенсивность и длительность клинического обучения варьировались в зависимости от университета и рассматриваемого временного среза.

Уже во второй половине XVIII века Россия оказалась в орбите немецкого медицинского влияния. То, что подобно своим западным соседям российские элиты доверялись «немецким» врачам более, нежели другим свидетельствуют наймы этого времени. В них «польские врачеватели» уступили место немецким конкурентам. А прусские, австрийские и голландские университеты избирались правительственными чиновниками как места обучения русских лекарей из госпитальных школ32. В результате таких предпочтений в начале XIX века врач и аптекарь в России имели неизменное прилагательное «немец»33.

Такая ориентация отразилась и на университетском уставе 1804 года, потребовавшем от собственных медицинских факультетов подготовки не просто ученых врачей, а готовых к практике специалистов. На протяжении всей первой половины XIX века непременным требованием к ним было знание немецкого языка34. Впрочем, как явствует из материалов делопроизводства, воспроизвести «немецкую» систему обучения оказалось едва ли не самым сложным делом для российского «ученого сословия». В условиях отсутствия физических и химических лабораторий, клиник, ботанических садов, минералогических кабинетов, амбулаторий, анатомических театров, медицинских инструментов, а также студентов с хорошим знанием латыни, прибывшие в Казань и Харьков профессора признавали собственное бессилие породить себе подобных из местной культурной среды. Неоднократно деятельность провинциальных врачебных отделений прерывалась из-за отсутствия слушателей, трупов для расчленения, медицинского оборудования и… отъезда единственного лектора35.

В конце 1820-х годов клиническую систему обучения смогли наладить только Петербургская медико-хирургическая академия и Московский университет (вскоре слившийся с московским отделением медико-хирургической академии36). Следование ей потребовало основания целого спектра врачебных дисциплин («теоретической медицины», включавшей физиологию, патологию, терапию, гигиену и диететику) и организации медицинской практики, состоявшей из «клиники», хирургии, судебной медицины и казуистики. Последовательный протагонист этой системы московский профессор М.Я. Мудров настаивал: «Каждому молодому врачу для приобретения надлежащей способности в распознании и лечении болезней, для снискания навыка располагать своим искусством, необходимо нужно приобрести врачебное око. Оно приобретается долговременным упражнением в наблюдении больных при самых постелях. В сем отношении таковой способ умения называется клиническим»37.



Так же как в Лейдене, Геттингене, Тюбингене, Галле и Вене, назначение университетской клиники в России состояло не в том, чтобы вылечить как можно больше людей или ликвидировать вспышку заболевания, а в том, чтобы сформировать у будущего лекаря «врачебное око» и «врачебный язык». Поэтому в учебную больницу брали не всех подряд, а «одержимых только тяжкими и для образования воспитанников Врачебного Отделения в Медицинской практике поучительными болезнями»38. Пристально наблюдая и опрашивая больного, консультируясь с коллегами и выписывая рецепт аптекарю, студент должен был освоить специфическую лексику, в которой симптомы, знаки и само лечение облекались в ауру научных фактов, а обращение с пациентом устанавливало режим доминирования и подчинения.

По уставу 1835 года студенты медицинских факультетов три года слушали лекции по естественнонаучным дисциплинам и «врачебным наукам», а потом переходили в клинику. Судя по сохранившимся учебным программам, лектора транслировали студентам западные концепции мира и человеческого тела. Так, в 1845 году Московский университет сообщал в министерство, что «Проф. Севрукъ: а) студентам 1 и 2го курсов, преподавал на латинском языке, физиологическую анатомию по 6 часов в неделю, следуя сочинению Розенмиллера по изданию 1840 г. и заимствуя материалы для таковых лекций из сочинений: Белля, Клоке, Меккеля, Гильтебрандта, Вебера, Берресса, Ланибека, Краузе, Тейля, Брока, Каруса, Фейгеля, Арнольда Бераца, Зиммеринга, Бокка, Свена, Шассенияка, Кена и Вильсона»39. Благодаря многолетнему чтению таких книг и их заучиванию к переводному экзамену российские юноши усваивали импортное представление о сущности болезней и причинах здоровья-нездоровья. После этого два года они применяли эти теории в практике лечения больных в университетских клиниках, городских и окружных больницах и госпиталях40.

Не сразу и далеко не всегда таких, как хотели, но в 1830-1840-е годы российские власти стали получать от отечественных университетов обученных медиков. Одна только Московская медико-хирургическая академия с 1809 по 1832 год выпустила 831-го лекаря и кандидата медицины, обеспечив ими армейские госпитали41. В 1840 году ученые медицинские степени в Московском университете получили 69 человек, в Дерпте - 99, в Казани – 16, в Харькове -78, в Московской медико-хирургической академии – 131 и в Виленской академии – 41. Таким образом, за один только год империя получила 431 обученного на лекаря, ветеринара, аптекаря или повивальную бабку медика. На следующий год число таких воспитанников возросло до 52742. Врачебный «цех» становился самым массовым из профессиональных сообществ России. В 1846 году в нем числилось более восьми тысяч человек, треть из которых служили по военному ведомству43.

То, что уже в начале 1820-х годов отечественные выпускники почти полностью выместили армейских врачей иностранного происхождения, косвенно свидетельствует заявление редакции «Военно-медицинского журнала» о том, что «русские военные врачи не знают иностранных языков» и не в состоянии читать зарубежные медицинские издания44. А в 1830-е годы отсутствие во врачебной корпорации иностранцев служило показателем высокого уровня развития отечественной медицины45.

Итак, к этому времени правительство населило государственные учреждения лекарями «домашнего» производства, обеспечив себе право определять условия служебного договора с ними. Взращенные на казенный кошт выпускники медицинских факультетов поступали на штатскую и военную службу, намереваясь удовлетворить потребности Российского государства46.


О благе государственного служения

«Ни в каком государстве нет таких преимуществ и выгод для врачей, как в России»,- с благодарностью писал от имени всей корпорации К.И. Грум-Гржимайло47. И эти слова повторяли многие врачи, имея в виду государственное содержание студентов, чины и возможность роста в них, монаршие знаки отличия, денежные вспомоществования и пенсии за долговременную и беспорочную службу48. У военных врачей были еще и дополнительные привилегии49.

Вольнопрактикующие врачи мечтали о таких условиях. В отечественном варианте интенсивность и доходность частной практики зависела не от плотности или заболеваемости населения, а исключительно от местных элит, степени их европеизированности и финансовой состоятельности. Ученые медики признавались властям, что простолюдины игнорируют их знания или отказываются платить за оказанную медицинскую помощь50. Да, и представители дворянства зачастую вели себя не лучшим образом. Бывали случаи, когда помещики запросто выгоняли лекарей из своих имений. Но у штатского врача была защита от произвола. Правительство неизменно вставало на защиту своих медицинских чиновников51. А вот у частного врача такого тыла не было.

Напоминая читателям о не завидной участи вольнопрактикующих коллег, тот же Грум опубликовал письмо некоего М. Нечаева, который вынужден «сим способом, как известно, многотрудным, сопряженным с большими невыгодами, снискать пропитание для своего семейства»52. «Вы следуете за европейской медициной,- жаловался тот,- а мы бедняки, провинциалы врачи доселе остаемся в горести и тоске; мы лишены средств обогащать себя познаниями, необходимого для хотя скудного насущного хлеба»53. Не имеющие штатной должности врачи были беззащитны перед любым произволом, нуждались финансово, ощущали себя на периферии корпоративной общности и вряд ли могли принимать участие в отстаивании ее особых интересов. Это кардинально отличало русских врачей от британских коллег, которые были мало зависимы от государства благодаря хорошим доходам от частной практики и высокому социальному статусу54. Вследствие этого заинтересованность российских врачей в развитии превентивной медицины и медицинской полиции была выше, чем у западных последователей Гиппократа, клянущихся служить больным (а не государству). Об этом говорят многочисленные публикации и выступления профессоров, в которых развивались идеи основателя медицинской полиции И.П. Франка55.



Интерес отечественных врачей к медицинской полиции дал о себе знать уже в XVIII веке. Так, в опубликованной в Геттингене диссертации «Государственная власть – самый лучший врач» И.Л. Данилевский призывал правительство озаботиться распространением через школы санитарного просвещения, приступить к осушению болот, очищению городских водоемов и воздуха56. Медленный прирост населения в России диссертант объявил последствием религиозных предрассудков, длительности армейской службы, частых войн и связанными с ними венерических заболеваний. Вероятно, в условиях довольно слабого роста городского населения и преимущественно сельскохозяйственного развития Российской империи эти пожелания еще не были общей потребностью. Тем не менее, труды Франка и его российских последователей способствовали институционализации медицинской полиции. Она стала частью курса лекций по судебной медицине в Московском университете57.

Не только профессора, но и их воспитанники говорили о своей благодарности государству и главное – доказывали это делом. Особенно отчетливо это проявлялось в ситуациях конфликта интересов власти и обывателей, например, во время рекрутских наборов. В рекрутском присутствии врач оценивал здоровье новобранцев и делал заключение о их (не)способности нести воинскую повинность. Примечательно, что довольно часто медики видели в болезнях рекрутов «уклонение» и симуляцию, о чем писали в рекрутский комитет и Медицинский совет МВД. Так, например, поступил казанский врач, посчитавший струпья на коже головы у молодых татар следствием самовредительства. Согласно его заявлению, потенциальные рекруты намазывали голову смесью извести и сметаны и носили её под тюбетейкой три дня58. Подобные сообщения служили основанием для расширения списка физических недугов, допускающих забор юношей в армию. Получая объяснения врачей, МВД публиковало распоряжения о признании годными «запаршивевших мужчин» или что «рубцы и знаки от ран и язв, приросшие к костям, хрящам и сухожилиям, если не препятствуют свободному действию члена и ношению амуниции, и притом не находятся на члено-соединениях, не должны освобождать представляемых людей от приема в рекруты»59.

Другой иллюстрацией этоса государственного служения является стремление врачей сделать роды и кормление младенцев медицинскими событиями. С XVIII века они настаивали на необходимости государственного вмешательства в эту «семейную» сферу. О связи грудного кормления, чистого содержания и закаливания младенцев с государственным благополучием и «медленным умножением народа» писали еще Н.М. Амбодик-Максимович и С.Г. Зыбелин. Но, несмотря на их труды и выступления, ситуация, видимо, не менялась, и их ученики писали об этом как о неразрешенной проблеме. Специалисты, изучавшие данную тему, усматривают во врачебном интересе к ней представительство маскулинной власти60. Меня же заинтересует солидарность авторов данных текстов в намерении научно обустроить сферу, ранее составлявшую частную жизнь россиян.

«Грубое и невежественное обращение бабки с новорожденным,- предупреждал чиновников А. Чаруковский,- леность, беспечность и ветреность няньки, излишняя нежность и заботливость матери, нездоровая кормилица и тысяча предрассудков, выдуманных для подорвания именно младенческого здоровья» сокращают народонаселение страны61. С цифрами на руках его опасения повторяли губернские врачи, которые доказывали, что детская смертность порождена отнюдь не условиями российского климата. Женщины в Казанской губернии,- сообщал одни из них,- рожают по восемь-десять детей, но из-за «дурного содержания, кормления и простуживания детей» выживают только двое-трое62. Тем самым врачи освободили проблему умножения населения от географического детерминизма и поместили ее в сферу медицинской полиции. Подталкивая власти к вторжению в традиционно семейные отношения, они настаивали на том, чтобы выбор кормилицы осуществлялся экспертами, то есть медико-полицейскими ведомствами63.

Выступлениями, публикациями, обращениями во власть они убеждали современников, что с грудным молоком всасываются либо полезные вещества и высокие нравственные ценности, либо физические и нравственные болезни. «Из опыта известно,- заверял один из них,- что нравственность кормилицы имеет большое влияние на здоровье ребенка… От гнева, злобы, зависти непостижимым образом меняются благотворные свойства молока»64. Впоследствии провозглашенная врачами биологическая зависимость станет одним из тропов национального сознания («впитавший русский дух с молоком матери»).

Подобно философам-утопистам на Западе и отечественным литераторам постдекабристкого поколения русские врачи мечтали о просвещенном государстве и были готовы бескорыстно трудиться над его возведением. И если литераторы уповали в этом деле на народный дух и национальную идею, то врачи верили в потенциал науки. Судя по выступлениям профессоров, университетские медики читали труды английского социалиста Р.Оуэна, уверявшего что «коренное улучшение цивилизации может быть достигнуто в будущем только посредством науки о влиянии окружающих условий на человеческую природу и о способах управления этими условиями»65. И, видимо, им был созвучен его призыв к правительствам «рационального строя» «установить точно, что представляет собой человеческая природа» и править в соответствии с ее законами. Правда, британский утопист считал, что врачи как представители «свободной профессии» не могут быть сообщниками правительств в этом деле, так как их финансовое благополучие зависит от заболеваемости населения. Выход из конфликта интересов мыслитель видел в создании альтернативной медицины - государственной и общественной.



И даже если под этими понятиями Оуэн подразумевал нечто иное, у его российских почитателей была возможность представить себя представителями провозглашенной им медицинской организации и назвать её «истинной» и «русской». Миссию своего «сословия» профессор Петербургской медико-хирургической академии Н.Я. Дьяков видел не столько в верноподданническом исполнении служебного долга, сколько в том, чтобы «давать советы правительству как надлежит пещись о всеобщем здравии и благосостоянии народов в пользу государства… [Врачебная полицейская наука],- писал он,- есть советодательница правительству государств, служащая к поддержанию государственного блаженства и всенародного здравия, к предохранению от пагубных болезней, снабжающих государство от жителей…»66. В этой цитате очевидна озабоченность врача опасностями, которым подвергаются «здоровое государство» и «народное здравие» со стороны «больных подданных».

Врачи предлагали правительству вместе заботиться о народонаселении империи. Профессора медицины часто говорили с университетских кафедр о необходимости его увеличения. Тот же Дьяков уверял чиновников, что «каждое государство старается о размножении своего народа, ибо то только государство может по справедливости почесться самым счастливым, сильнейшим и богатейшим, которое может похвалиться большим числом цветущих здоровьем горожан. Таким образом, славными мирными постановлениями щадится человечество, сберегаются люди и сохраняется размножившееся число их»67. Во всех такого рода заявлениях речь шла о разработке совместных рациональных действий, которые приведут к демографическому росту и, как следствие, к росту благосостояния.

И хотя в России знали о популярной на Западе экономической теории нищеты как результата демографического всплеска, она не вызывала интереса. Со времен М.В. Ломоносова ученые и государственные мужи говорили и писали о необходимости «размножения и сохранения российского народа». В правление Николая I за это ратовали уже не только профессора, но и просвещенные бюрократы. Вступив в эту политическую дискуссию, основатель российской статистики и учитель цесаревича К.И. Арсеньев утверждал, что прирост населения есть «мера мудрости Правительства и свидетельство благоденствия или упадка державы и народа»68. Кто-кто, а он-то знал о симпатии монарха идеям Р. Оуэна и В. Петти.

Приняв данное положение за основу официальной идеологии, власти неожиданно для себя оказались перед лицом не радужной картины. Таблицы «движения народонаселения», составленные в 1819 году на основании метрических книг Синода и отчетов министерства полиции, показали, что из «тысячи новорожденных мальчиков достигают шестилетнего возраста около 555, менее половины достигают десятого года»69. Реакция на полученные сведения в политических кругах была возмущенной70. Власти заявили об искажениях цифр и желании получить более «надежные» данные. В связи с этим в 1834 году было подписано «Положение о создании губернских и областных статистических комитетов», которым поручалось представить в Петербург новый цифровой материал71. Но результат вновь не удовлетворил правительство, от лица которого МВД сообщило, что поступающие в комитеты из губернских присутствий сведения не регулярны, в них масса неточных и повторяющихся данных, затрудняющих их обработку и сравнение72. Разочарование в способности административной сети дать необходимые сведения и одновременно с этим растущая в них потребность власти стимулировали развитие статистики в университетах73.

В 1840-е годы журналы военного и гражданского ведомств публиковали демографические данные, полученные от университетских воспитанников. На основе архивов врачебных управ они вели санитарную и медицинскую статистику74. Изготовленные ими таблицы позволили политикам «с цифрами на руках» опровергать утверждения западных критиков о низкой витальности империи, о её неблагоприятном для проживания людей климате75, о неразвитости в ней медицинской полиции. «Простое сличение таблиц под № II и № IV,- заверил один из министерских аналитиков И. Линк,- показывало уже, что отечество наше не подходит под правила, столь блистательно оправданные трудами многих известных Политико-Арифметиков»76. Подкрепляя «оптимистичные цифры» рассказами, губернские врачи сообщали, что в местах их службы «…нередко встречаются люди 90 и 100 лет и народонаселение, особливо Русского поколения, весьма быстро умножается»77, а климат большей части империи здоровый78.

Еще отчетливее претензия «ученых врачей» на экспертное знание и соответствующую роль в государстве проявилась в деятельности первых профессиональных обществ. В 1805 году при Московском университете было основано «Общество соревнования врачебных и физических наук», в которое вошли российские профессора и приглашенные профессора из университетов Австрии и Германии79. С 1808 года оно стало выпускать «Медико-физический журнал, или Труды Высочайше утвержденного при Императорском Московском университете Общества соревнования врачебных и физических наук», предназначенный для широкой читательской аудитории. Изучение его содержания показало, что врачебная корпорация решала с его помощью две задачи: 1. «распространение в Отечестве нашем общеполезных сведений по части Врачебных и Физических наук»80, то есть знакомила читателей с западными концепциями тела, здоровья, болезней81; и 2. производство специально предназначенного для России нового знания.

Остановлюсь на втором пункте. В отличие от естествоиспытателей XVIII века, члены Общества, многие из которых были немецкого происхождения, не акцентировали в своих текстах и речах факт раскола между западной научной и российской народной медициной, а протягивали историю медицины данной страны от времен древней Руси и повивальных бабок до себя. Надо сказать, что политическая власть одобрила такую инициативу и для ее реализации открыла Обществу доступ к государственным архивам82. При помощи молодых коллег профессор В.М. Рихтер подготовил и прочел на заседаниях ОСВФН следующие доклады: «Первые начертания по истории врачебной науки в России от древнейших времен до Петра Великого»; «История повивального искусства в Москве»; «Историко-хронологическое рассуждение о чумных болезнях, опустошавших Россию неоднократно от начала IX даже до XVI столетия»; «История состояния после родов, болезни за сим последовавшей, лечения и удаления великой княгини Софии, супруги великого князя Алексея Петровича в 1715 году»; «Рассуждение о связях древних Россиян с Греками, и о несправедливости мнения, якобы врачебное искусство вместе с врачами перешло в Россию из Греции»; «Замечания о состоянии аптекарского искусства в России»; «Первая часть истории медицины в России даже до X века». Всё это были фрагменты изданного чуть позже трактата «История медицины в России»83.

В выбранной тематике явно просматривается стремление сделать историю медицины новым средством репрезентации России как цивилизованной страны. Соединившиеся в Общество врачи изобретали и легитимировали российскую медицинскую традицию, то есть утверждали естественность, всегдашнее существование «врачебного сословия» в местной культурной среде. Благодаря этому они обретали статус «сберегателей» русского народа, знатоков его недугов и тягот. Врачам иностранного происхождения и их российским ученикам национализированная версия научной генеалогии позволяла показать, из каких источников питается современная ученая медицина в России и тем самым получить право «внутреннего взгляда».

В признании его когнитивной важности врачи совпадали с властью. Значимость самоописания империи для тогдашней правящей элиты демонстрирует негативная реакция попечителя Московского учебного округа А.К. Разумовского на иностранных натуралистов: «Средства такия, употреблялись иногда Правительствами, только в диких странах Африки и Америки: но просвещенные государства в Европе, имея собственные способы к познанию внутренности своей; употребляя на то иждивения; находя в том выгоды и славу; дозволяют путешественникам только ездить, и собирать уже известное. Таким образом, видал я при Екатерине, проезжающих чрез Москву в Сибирь ученых: но все новые открытия, оставались для национальных испытателей; и редкости стекались в национальные кабинеты»84. Вскоре после этого заявления Разумовский стал министром народного просвещения и его взгляды обрели статус официальной политики.

При всём том верховная власть, видимо, отставала от интеллектуалов в скорости реакции на социальные проблемы и в подходе к их решению. Вот и осознание выгодности альянса с медицинским сообществом к правящей элите пришло не сразу. Со времен Петра I она привыкла относиться к приезжающим в Россию западным медикам патронажно, и в общественных инициативах университетских врачей начала XIX века по инерции видела выражение благодарности интеллектуалов за монаршее покровительство наукам. Во всяком случае, председатель ОСВФН В.М. Рихтер издал свой исторический трактат за собственный, а не за казенный счет. И только в период войны с Наполеоном политики стали осознавать пользу не только от опытности лекарей, но и от их учености. Возможно, это было связано с потребностью защититься от санитарной критики западных оппонентов. Я имею в виду острую реакцию в России на изданные в 1809 и 1813 годах сочинения британского врача Э.Кларка и натуралиста Р.Портера, на их медико-санитарную аргументацию отнесения России к Востоку85. Отечественным элитам тогда нечего было им противопоставить, нечем возразить кроме эмоций и обвинений в пристрастности.

В духе административных реформ правительство Александра I захотело привлечь врачей к управлению империей. В докладе «О новом образовании медицинского управления» (1803) опиравшийся на советы М.М. Сперанского министр внутренних дел предлагал превратить Медицинскую коллегию в Главное врачебное управление (то есть министерство), состоящее из медицинского совета и экспедиции для бумажных и бухгалтерских дел. Примечательно, что Совет предлагалось сформировать из лиц, «приобретших известность своими заслугами в науке, так как только такие лица,- уверял В.П. Кочубей,- могут быть истинными судьями во врачебных вопросах государственного значения»86.

Введенные в Совет именитые врачи (профессиональная верхушка) осуществляли корпоративное управление и социальный контроль. Они рассматривали «получаемые из России и из заграницы донесения и наблюдения, как Русских, так и иностранных врачей, консулов и других лиц, о заразительных и вообще – в каком-либо отношении особенно замечательных болезнях»87. Они же присуждали коллегам ученые звания, распределяли университетских и академических выпускников по вакантным местам, давали разрешения на открытие клиник и водолечебниц, рецензировали иностранные труды и принимали решения о их публикации на русском языке, лицензировали новые фармакологические препараты. Совет объявлял карантины и разрабатывал общеимперские меры борьбы с эпидемиями.



Правительственные сановники предпочитали оберегать внутреннюю иерархию врачебного «сословия» от вмешательства извне. В ситуациях, когда местные администраторы лоббировали свои интересы и кандидатов во врачебные управы, правительство неизменно пресекало эти попытки ссылками на специфику медицинского знания. «Правильное суждение о способностях и познаниях врачей,- напоминал указ Сената,- должно быть предоставлено только медицинскому их начальству»88.

Впрочем, медицинские дела, рассредоточенные по министерству полиции, Главному управлению духовных дел иностранных исповеданий, министерству народного просвещения и даже министерству финансов сконцентрировались в руках Медицинского совета МВД только в 1829 году. После этого специально созданный для «начертания полного Устава об управлении лечебной части» комитет (1834)89 предложил учредить по всей стране губернские и уездные комитеты общественного здравоохранения. Но хотя эта инициатива попала в «Свод законов Российской империи», она еще не породила санитарного движения подобного тому, что развернулось в эти годы в Британии90.

Армейские врачи подчинялись министерству военно-сухопутных дел, а с 1834 года – военно-медицинскому комитету при главной квартире действующей армии, состоящему из армейских и госпитальных врачей высших рангов. По всей видимости, военные медики особенно сильно ощущали свою сопричастность государственным заботам и правительственным намерениям. Такая профессиональная идентичность побуждала их дистанцироваться от экспериментальной смелости западных коллег и проявлять политическую осторожность. Открывая первое заседание комитета, главный медик действующей армии Четыркин заявил: «Наряду со всеми другими отраслями просвещения идет у нас и медицина. Но хотя доселе нет в России изобретателей собственных систем и новых теорий, которыми так богаты другие народы, однакож, с другой стороны, мы избавлены и от погрешностей, коими подверглись иноземные врачи, прилепляясь слепо к нововведениям. Подобно юношам, которых члены еще несовершенно укрепились в силах, мы остаемся пока простыми зрителями сей борьбы умов; и, управляемые мудрым правительством, недопускающим никаких нововведений прежде опытного удостоверения в их пользе, сохраняем дух умеренности и благоразумной усмотрительности»91.

Поскольку в круг обязанностей членов Комитета входило «собирание замечаний и наблюдений о свойстве болезней в разных, особливо южных, климатах, описание употребляемого туземными и найденного приличнейшими нашими Врачами способа лечения сих болезней»92, это автоматически стало обязанностью всех армейских лекарей. Каждый из них должен был «узнавать точнее свойства того народа и той страны, коими ограничен круг наших занятий»93 и посылать свои наблюдения в Петербург. Они не только обсуждались членами Комитета, но и публиковались в «Военно-медицинском журнале» - обязательном для чтения армейских лекарей издании (ежегодно из их жалования вычитали 10 руб. ассигнациями на его подписку94). Благодаря ведомственному протекционизму и богатому живыми наблюдениями армейских врачей статьям, в 1830-е годы этот журнал стал одним из лучших медицинских изданий Европы.



Обретшие профессиональную опытность и мировую научную репутацию врачи входили почти во все правительственные и ученые организации. В пользу этого говорят их формулярные списки. Так, профессор Петербургской медико-хирургической академии Я.А. Чистович был совещательным членом Медицинского Совета, непременным членом Военно-медицинского ученого комитета, почетным членом Общества русских врачей в Петербурге, членом Вольного экономического общества и Русского географического общества, редактором «Военно-медицинского журнала» и народно-медицинской газеты «Друг здравия».

Сплочению интересов и артикуляции совместных целей государства и врачей содействовали начавшийся рост городов и частые эпидемии. Концентрация рабочего люда в городах обострила санитарные проблемы, которые раньше не имели государственного значения (проблема питьевой воды, канализации и очистки улиц от мусора). Врачи прилагали огромные усилия, чтобы убедить местных администраторов в необходимости непомерных трат и усилий на это95. А вот во время всероссийских эпидемий инициатива сотрудничества с врачами исходила уже от чиновников. Так, в ходе холерной трагедии 1830-1831 годов правительство созвало опытных медиков в специальный комитет для разработки эффективных мер борьбы96. В него, в частности, вошли профессора М.Я. Мудров, И.Е. Дядьковский, Ф.И. Иноземцев, Н.И. Пирогов, Н.И. Еллинский и И.Д. Книгин. Объединенными усилиями они разработали инструкцию по подавлению холеры, которую чиновники МВД распространили среди всех врачей империи и добивались её выполнения.

В 1841 году медицинский совет МВД был реформирован. Видимо, это произошло в контексте проводимой тогда модернизации государственного управления. Я имею в виду создание министерства государственных имуществ и его подразделений, чья деятельность сопровождалась учреждением камеральных отделений в университетах; реформу конфессиональной политики, которая опиралась на результаты исторических исследований чиновников особых поручений МВД; исследования востоковедов и славистов, результаты которых поступали в МИД; собираемую в МВД административную статистику городов. Похоже, что в отличие от предшественников, правительство Николая I проявляло интерес не столько к западным «большим теориям», сколько к локальным знаниям.

Назначенный в эти годы на пост министра внутренних дел граф Л.А. Перовский счел, что медицинский совет «не соответствует значению своему как высшему в государстве по врачебным делам месту»97. В идеале он виделся «высшим в Государстве врачебно-учебным, врачебно-полицейским и врачебно-судебным местом», своего рода аналогом Синода. По рекомендации Перовского новый его состав был сформирован из членов Правительственных или Непременных (то есть административных чиновников) и членов Ученых или Совещательных (то есть профессоров медицины). Председателем избирался профессор, ученый статус и репутация которого могли гарантировать, что «все заключения Совета будут вполне отвечать, как правилам науки, так и потребностям Государства»98.

Одной из основных функций обновленного Совета стала экспертная функция. Раньше он собирал сведения и «наблюдения о чуме, холере и других болезнях, доставленные как российскими, так и иностранными врачами»99, но это были эпизодические и не системные сборы. Теперь же, используя административный ресурс назначенных в него чиновников и исследовательские компетенции избранных в него ученых, Совет должен был ежегодно представлять правительству аналитические обзоры «всего медицинского устройства в Государстве»100. Дабы аналитики обладали полнотой информации, МВД потребовало, чтобы «все врачи без исключения, как служащие, так и вольнопрактикующие во всех Губерниях и областях, непременно представляли в С.-Петербурге – Физикату, в Москве - Медицинской конторе, а в Губерниях и Областях – Врачебным управам, ежемесячно ведомости»101. За отсутствие таковых ведомостей врачи карались «по закону»102.

Судя по всему, ежегодные обзоры советники изготавливали из статистики медицинских управ, поступивших с мест ведомостей и медико-топографических описаний уездных, городских и губернских врачей. Вероятно, затея понудить их составлять еще и обширные описания мест своей службы возникла у чиновников в связи с тем, что во время холерной эпидемии (не только в России, но и во многих пострадавших от нее странах восточной и центральной Европы, а также в Англии103) медики установили зависимость размаха бедствия от климатических и санитарных условий местности104.



Впрочем, избранные в Совет ученые могли добиваться этого от нижестоящих коллег и по иным соображениям. Согласно популярной тогда теории английского врача Вильяма Петти, «благо страны нужно искать в производительной силе самого человека», а последняя зависит от болезней и смертности. Один из основоположников политической экономии полагал, что научно осмысленные данные о числе рождений, возрасте умерших, температурных изменениях, ландшафте и климате позволят человечеству возобладать над природой, то есть отрегулировать демографические процессы и воздействовать на окружающую среду. Во многих странах сторонники его идей включились в исследовательскую работу: собирали и публиковали статистические, картографические, метеорологические, этнографические сведения, создавая единую медицинскую географию Европы105. Видимо, тогда на её выводы политики возлагали большие надежды. «С точки зрения терапии и общественной гигиены неоспоримо,- писал Ж.Ш.М. Буден,- что медицинской географии предоставлено доставить прекраснейшие практические приложения, частью чрез определение мест самых благоприятных для врачебного или предохранительного лечения известных болезней, частью чрез указание пределов, как в вертикальном, так и в горизонтальном направлении, за которыми известные болезни, считаемые прилипчивыми, окончательно перестают существовать. Легко понять, то важное влияние, которое вследствие этого может иметь подобное изучение на взаимные отношения между народами, которые теперь, вследствие старых предрассудков, равно как и опасений за общественное здоровье, находятся в достойном сожаления разъединении»106. Однако, такое регулирование могло быть достигнуто только при наличии полной картины. Между тем белые пятна в медицинской картографии мира (и в частности, из-за отсутствия данных по «странам» и «краям» огромной Российской империи) не позволяли экспертам сделать эти выводы и дать рекомендации современникам.

Судя по всему, министерские чиновники и профессора считали, что в силу знания естественнонаучных дисциплин и долголетних наблюдений за пациентами, местные врачи смогут доставить новое (объективное, системное и научное) знание об империи. Более того, они настаивали на этой способности университетских выпускников вопреки возражениям отдельных армейских врачей107. Принуждая «медицинских чиновников» к этой работе, соединенный Совет действовал не только «кнутом», но и «пряником». За качественно собранные по разосланному вопроснику данные правительство обещало штатским и военным медикам повышение в чине.

И поскольку новое знание требовало не только от производителя, но и от потребителя профессиональной подготовки, то оценивать качество полученных текстов было поручено профессорам Совета и Московского университета. Стекающиеся из разных мест империи рукописи Совет использовал не только для составления аналитического обзора, но и для изготовления публикаций в ведомственный журнал МВД. Он был обязательным для чтения медицинских и прочих чиновников этого ведомства, то есть для губернаторов и членов губернских правлений, служащих присутственных мест. Судя, по перепечаткам в «Журнале МВД» и «Военно-медицинском журнале», гражданское и военные министерства сотрудничали и обменивались обретенными знаниями108.

Можно предположить, что, читая из года в год медико-топографические описания занятых русскими войсками территорий, российских городов, фабрик, уездов и губерний чиновники усваивали медицинскую терминологию и самый взгляд на управляемое ими население как на нуждающийся в принудительном уходе и лечении коллективный организм. Вероятно, это рождало осознание социальных проблем в качестве недугов и порождало восприятие университетски подготовленных врачей в качестве ключей к их решению.

То, что в правление Николая I произошло усвоение правящими элитами медицинского языка, а также то, что к верховной власти пришло понимание успешности врачебного контроля за населением, косвенно подтверждает и профинансированное монархом историческое исследование. Назначенный для этого лейб-медик М.А. Маркус109 писал не историю русской медицины, как это делали в начале века члены МФО, а историю династии Романовых как врачевателей Российской империи110. В нарождающемся медицинском дискурсе задача поддержки цивилизационного статуса страны сменилась апробированием властью имиджа ученого врача – профессионала, ставящего точные диагнозы и назначающего принудительное лечение.
Строительство профессиональной идеологии

Сбор первичных данных об империи, и их интерпретация, а тем более реализация принятых на их основе решений потребовали от врачей согласованных действий. Добиться этого было бы трудно в условиях, когда представители медицинского сословия были людьми с разным культурным опытом. В этом отношении показательно признание одесского врача: «медицинское общество составлено здесь из всех наций Европы: почему духа сотоварищества и взаимности в нем вовсе не существует»111. Для николаевской России случай Одессы был уже довольно редким. В 1830-е годы общность языка и школы много содействовали сплочению медиков. В пользу этого говорят общая риторика и рост локальных профессиональных организаций112.

В качестве примера врачебной риторики 1820-х годов можно привести цитаты из речи профессора Казанского университета И. Ерохова «О важности врачебной науки и обязанностях врача»113. Докладчик заверял, что без ученых лекарей обыватели в принципе не могут быть здоровыми. Любой вид человеческой деятельности влечет за собой утрату здоровья. Торговля распространила по миру восточную моровую заразу, войны – «наносят множество зол для тела и порождают опаснейшия и смертельныя прилипчивыя, повальныя болезни. Любострастие грозит ужасною язвою. Самыя занятия с Музами, но непомерныя, хотя и образуют ум, не мене того однако ж неприметным образом изнуряют тело, располагают его к болезненному состоянию, которое мало по малу умножаясь и истощивши телесныя и душевныя силы доводят человека до совершеннаго изнеможения – до гроба. Что же сказать о многих искусствах и мастерствах, производство коих сопряжено с утратою здоровья...»114 В данном пассаже врач предстает целителем от недугов цивилизации вообще, а не от болезней определенной местности или от конкретных страданий тела. Чем культурнее жизнь и свободнее нравы в обществе, тем нужнее ему врач.

Уже тогда в сознании врачей социальная роль их сообщества представала не обслуживающей, а основополагающей для культуры. Другое дело, что тогда её исполнение виделось в форме советов правящей власти. «Есть разныя предметы,- уверял Ерохов,- о необходимости коих для пользы граждан Врач внушает Правительству. Он предлагает о чистоте и опрятности улиц в городах, об осушении болот и стоячих вод, о доставлении хорошей воды, о заведении и устройстве общественных больниц и карантинов для отвращения заразы там, где оная случается, о спасении утопших, задохшихся и пр.»115 При этом речь шла не об услугах властям, а о почти жертвенном служении врача человечеству и соотечественникам. Даже лечить их он должен не столько за государственное жалование, сколько из сострадания и профессионального долга. Больному, нуждающемуся в лекарствах, русский врач обязан был помочь деньгами и препаратами.

Эволюция профессиональной идеологии становится очевидной при сравнении публицистических текстов врачей, взятых за весь исследуемый период. В 1830-е годы профессор А. Чаруковский делился с учениками уже мыслями о выгодах и неудобствах врачебной профессии. К первым он отнес медицинские знания, способность сохранять и восстанавливать здоровье, постоянную потребность в самосовершенствовании, пристойное содержание от правительства. К негативным её сторонам он причислил созерцание страданий, нерегулируемое время служебной деятельности и трудность обучения. И поскольку врач лучше всех других чиновников знает российское общество, все его сословия и слои, он выполняет особую социальную миссию. «Благодетельное действие врача простирается также и на целые общества или весь государственный состав,- писал он,- например, чрез избавление от тяжкой болезни или от самой смерти важного государственного сановника или полководца, чрез сохранение здравия защитников отечества, чрез удаление или истребление болезнетворных причин, чрез отвращение и прекращение повальных и заразительных болезней, чрез содействие к соблюдению в государстве надлежащего правосудия. Едва ли какой-либо другой частный человек имеет столько случаев и способов делать добро своим ближним и даже целым обществам как сведущий и благонамеренный врач»116.

Для врачебной риторики тех лет свойственно характерное для этой речи игнорирование границы между обществом и государством. Считалось, что забота о населении в целом и об отдельном подданном в частности входит как в профессиональные интересы врача, так и в задачи просвещенного государства. И поскольку Российская империя именно такое государство, оно почитает врачей наиполезнейшими гражданами и создает для них неведомые другим странам условия. В этих рассуждениях вполне отчетливо просматривается выстраивание профессиональной идеологии через определение характерных черт («альтруизм», длительность обучения, наличие этнического кода и особая функциональная значимость)117.

В 1840-е - начале 1850-х годов врачи заговорили о чувстве общественной избранности, призывали коллег выявлять факторы, от которых зависит здоровье россиян, содействовать его охранению, критически относиться к действиям властей и вскрывать социальные «язвы» Российской империи118.

В ответ на призывы коллег и поощрения чиновников медики описывали условия жизни разных социальных слоёв, болезни и способы лечения народов, наблюдали за местным климатом и температурными изменениями, интересовались причинами болезней и смертей, давали публичные лекции, выступали на торжественных актах, критиковали городские и губернские власти, публиковали свои заметки. В разработанной в 1840 году инструкции такого рода общественная деятельность была вписана в профессиональные обязанности «русского врача». Соответствующий документ медико-хирургической академии начинался словами: «Стараясь безмерно об усилении врачебной литературной деятельности, как самаго надежнаго средства к распространению полезных врачебных знаний…»119.

По всей видимости, исследовательская активность стимулировала политические амбиции сообщества. Проявления этой тенденции можно заметить в деятельности Общества русских врачей Санкт-Петербурга (далее ОРВ). Основанное в 1833 году группой столичных энтузиастов (среди них врачи С.Ф. Вольский, С.Ф. Гаевский, И.В. Енохин), оно объединило медиков различных специальностей и разных ведомств. Почти сразу же Общество стало вести переписку с коллегами по всей стране, а один из его членов К.И. Грум-Гржимайло стал издавать частную медицинскую газету.

Члены ОРВ представляли себя служителями «истинной» медицины – систематической науки, соединенной «со всеми прочими естественными знаниями»120. И первоначально целью их объединения было стремление к профессиональному «усовершенствованию в практической и теоретической части врачебных наук»121. Похоже, что образцом для этого послужило часто упоминаемое членами ОРВ Лондонское королевское общество.

На заседаниях петербургских врачей обсуждались не только опубликованные в западных изданиях сведения и выводы, но и результаты оригинальных российских исследований: медико-топографические описания, доклады о новых способах излечения, сообщения о редких болезнях, а также статистические отчеты больничных врачей и инспекторов врачебных управ. Так наблюдения и опыт отдельного врача становились достоянием всей корпорации, что усиливало ее солидарность. К тому же теперь не только государство в лице медицинских факультетов и Медицинского Совета МВД оценивало и воздавало должное искусству врача. Научное объединение вклинилось в созидание профессиональных репутаций.

Буквально через несколько лет после создания ОРВ заговорило о необходимости совершенствовать государство122. И хотя столичное врачебное сообщество жило в унисон с ним (совпадали цели и видение способов их достижения, было согласовано разделение труда), его члены позиционировали себя не как обычных государственных чиновников, а как объединение государственных и общественных деятелей. «Общество наше,- заверял его секретарь Е. Смельский,- только при единодушном действии Членов и при постоянном их усердии может заслужить должную признательность и уважение от своих соотечественников, тем более, что оно основано не на личных отношениях Членов между собою, но на одном всеобщем стремлении к изучению и исследованию Медицины, как науки тесно связанной с общественным благосостоянием»123. Вряд ли такое заявление позволяет говорить о широко развернувшейся общественной деятельности, но явно фиксирует поворот к ней.

Еще более тому содействовала народно-врачебная газета «Друг здравия». Многие годы её бессменным издателем был врач-педиатр, выпускник Виленского университета К.И. Грум-Гржимайло124. Коллеги считали его «общественником» и уникальным знатоком отечественной медицинской литературы. Его перу принадлежит большое количество рецензий и научно-популярных статей по медицине, а также трехтомное исследование по гигиене детского возраста.

В первом номере газеты не было традиционной редакторской статьи. И вообще, тексты, вышедшие в 1833 году, выдают литературное любительство издателя. Они довольно косноязычны и зачастую порождают эффект «рваного письма». По всей видимости, тогда почти единственным автором в газете был сам Грум. Это подтверждает и его проговорка: «Я побеждаю большие трудности при составлении Газеты, ибо перечитывая журналы я должен был переводить, сокращать, обрабатывать сколь можно скорее, потому что еженедельное издание есть срочная работа»125. Но он надеялся, что это временные трудности, что вокруг издания удастся собрать пишущих врачей. Очевидно, тогда Грум рассчитывал на массового читателя и завлекал его возможностью бесплатно получить ответ на интересующие его вопросы у «знаменитых врачей столицы»126. Для него он помещал в издании курьезные истории и вел рубрику «Домашний лечебник».

Но в конце первого года издатель вынужденно признался, что его призыв к профессиональному единению вокруг газеты остался «голосом вопиющего в пустыне». «Нельзя умолчать, что наши врачи, несмотря на приглашение и пользу, скупо сообщают свои литературные произведения,- укорял он коллег,- Многие из врачей еще не уверены, что таковая газета, издаваемая частным лицом, есть нечто несовершенное и не стоящее их внимания. Вот причина по коей, как кажется, ни Университеты, ни Академии ни выписывают сей Газеты, и почему многие из врачей смотрят на нее весьма равнодушно»127.

А вот спустя десять лет страницы газеты наполнились не только переводами, но и авторскими статьями российских врачей, описаниями зарубежных стажировок, медико-топографическими заметками, отчетами медицинских обществ, некрологами и юбилейными публикациями, данными медицинской статистики, постановлениями правительства относительно врачебных привилегий и наград. В «Медикостатистических известиях» - приложении к ней - публиковались списки имен награжденных, перемещенных или вновь назначенных врачей различных ведомств и специальностей, описания сделанных ими открытий или успешно проведенных операций. Благодаря чему врачебное сообщество перестало быть деперсонализированной группой служащих.

Что произошло за это десятилетие? Внешним стимулом к процветанию корпоративного издания мог стать новый альянс врачебного сообщества с правительственными структурами. После того, как в 1841 году был реформирован Медицинский Совет МВД, его членам было поручено пересмотреть и утвердить статуты всех научно-врачебных обществ. В результате в устав ОРВ вошло следующее положение: «Общество Русских врачей состоит в ведении Министерства внутренних дел»128. Оно не получало государственных субсидий и жило на членские взносы (10 рублей при вступлении и 3 рубля ежегодно), однако управлялось посредством избранных на год президентом, вице-президентом и секретарем, кандидатуры которых утверждал министр. Видимо, административные ресурсы сильно способствовали укреплению врачебной организации, а в более широком смысле - усилению контроля профессии над организацией работы сообщества.

Вторым источником успеха врачебного издания могли стать внутренние процессы в корпорации. Побуждаемые призывами и приказами, медленно и тяжело выпускники медицинских факультетов втягивались в исследовательскую и научно-литературную работу, писали сами и читали тексты своих коллег. Для всего этого требовалась специальная площадка.

В архиве Московского университета (ЦИАМ, фонд 14) по сей день хранятся созданные в те годы медико-топографические описания Гжатска, Вятской губернии, Звенигородска, Мариупольского округа, юго-восточной части Западной Сибири, Переяславля, Витебска, Углича, а также отдельных заводов и предприятий129. Такие же «записки» и «замечания» в изобилии публиковались в «Журнале министерства внутренних дел», «Военно-медицинском журнале» и народно-медицинской газете «Друг здравия». Кроме того, публикации данного жанра можно обнаружить на страницах провинциальной прессы и в каталогах университетских библиотек. Все вместе они образуют оригинальный текст с оптикой медицинского взгляда на территориальное и социо-культурное устройство Российской империи Николаевской эпохи.

Вовлеченные в описания империи и читающие наблюдения друг друга, люди разных медицинских специальностей, мест и родов службы, чина и возраста чувствовали себя единым «говорящим» сообществом экспертов. Видимо, в научных обсуждениях населения империи, обстоятельств его жизни, его отношения к здоровью произошло обострение их профессиональной идентичности.



Конечно, интерес к изучению местной культурной среды ученые медики проявляли с момента основания медицинских факультетов в России. В провинциальных университетах приехавшие доктора медицины были первыми исследователями-этнографами. Описания татар, мордвы, вотяков, чувашей, черемис и старообрядцев оставил казанский профессор К.Фукс130, а малороссиян – харьковский профессор К.Ф. Роммель131. Однако, похоже, в этих текстах авторы ощущали себя скорее учеными путешественниками, чем врачами. В них мало чисто медицинских наблюдений. Во всяком случае, Фукс и Роммель писали не от лица профессиональной корпорации. Просто изучение народов было для них частью идентичности университетского интеллектуала. Очевидно, в 1810-1820-е годы врачи еще не выделяли себя из «ученого сословия» и так видели задачи европейского исследователя на «Востоке» вообще.

Но постепенно медицинская практика и владение национальными языками сократили дистанцию между исследователем и наблюдаемым объектом. Они же сделали врачей свидетелями заповедных сторон жизни местных сообществ. «Как врач,- признавался тот же Фукс, прожив в Казани более двадцати лет,- я имел несколько случаев пользовать татарских жен»132. А его коллега по университету рассказал читателям, что русские женщины «из мещанского сословия и низшего купечества» не носят под платьем нижнего белья и иной одежды, «закрывающей живот и ноги». При этом в отличие от этнографов, в увиденном врача 1830-х годов интересовала уже не экзотика «нравов», а физиологические последствия, например, вызванная переохлаждением «слабость детородных частей, слизотечение из оных и выпадение матки»133. Видимо, переход от этнографизма к профессиональному дискурсу осуществлялся тогда, когда поставленный обучением взгляд превратил объект наблюдения из культурного артефакта в страдающего пациента.

Во времена утверждения русскости как организующего начала в империи, русские врачи (в 1830-е годы многие из них были «поповичи», то есть духовного происхождения) уже не ощущали себя любознательными путешественниками. В исходящих от них текстах появилась презентация себя как знатоков народной жизни и людей, посвятивших пациентам свою собственную жизнь. Врачи рассказывали правительству о российских жителях, объясняли ему их проблемы.

Взгляд изнутри позволил им провести ревизию русского национального дискурса и вывести его из противоречия с западным медицинским дискурсом134. Например, в их описаниях появились позитивные оценки народной медицины, что упрочило тенденцию к фольклоризации русскости135. И в то же время врачи констатировали слабость здоровья русского простонародья: городских обывателей и крестьян. Так, согласно многолетним наблюдениям Н. Беттенгера в Угличе, «большая часть среднего сословия трудолюбивы, умерены и однообразны в пище и питье, ведут жизнь тихую и покойную, без роскоши и затейливых прихотей»136. А вот социальные низы «поклоняются Бахусу и Венере», а потому пребывают в изнеможениях и болезнях137. Многочисленные и поступающие из разных губерний свидетельства такого рода опровергли заверения российских патриотов начала века (П.П. Свиньин, М.И. Антоновский, В. Измайлов) о телесной крепости русского народа, обусловленной либо его нравственной чистотой и западной неиспорченностью138, либо тем, что простолюдинов «предохраняет многотрудная жизнь от болезни; сего действительного и верного лекарства лишены люди праздные, погрязшие в роскоши, которая губит и телесное и душевное здоровье»139.

Правда, российские врачи всегда подвергали такие заявления сомнению и остужали порывы пылких певцов русскости140, но до медико-топографических описаний их аргументы не подкреплялись цифрами. Собранные в 1830-1840-е годы врачебные наблюдения дали данные об условиях жизни фабричных и горнозаводских рабочих141, статистику заболеваемости и смертности среди бурлаков, столяров и извозчиков142. После них утверждать телесные преимущества русской нации было трудно. Во врачебном дискурсе Россия предстала как типичный пример общеевропейской социальной и санитарной ситуации, объект, нуждающийся в приложении совместных усилий правительства и врачебного сообщества.

Врожденные и обретенные знания предназначались врачами для улучшения жизни в империи. «Сиё да послужит средством [для врачей],- взывал К.И. Грум-Гржимайло,- пред лицом Монарха и Отечества представлять отчет о своих занятиях и успехах, обнаруживать свое рвение к общей пользе, и с признательностью воздавать то, чем они обязаны правительству»143. Научная литература представала в этих воззваниях способом оказать государственной власти содействие от лица всего врачебного сообщества. Жаль, что раньше оно, в отличие, например, от британцев, редко этим пользовалось. «Подумайте только,- обращался редактор медицинской газеты к рассеянным по империи коллегам,- что в обширнейшей империи, где благое просвещение гигантски шествует к своему совершенству, где несколько тысяч врачей, облагодетельствованных и обеспеченных Правительством, имеются только два врачебные периодические издания»144.

По всей видимости, преданность врачебной верхушки ценилась властями. В начале 1850-х годов у газеты «Друг здравия» были уже не только издатель, но появился целый редакторский штат: ответственный редактор, специальные сотрудники для ведения тематических разделов. Издание перестало ориентироваться на массового читателя и предназначало свои публикации только для профессиональной аудитории. «Врачебная газета, вступая в двадцатый год своего существования и второй год управления новой редакции,- писал в обращении к ней Грум,- считает первой обязанностию свидетельствовать признательность свою всем господам русским врачам, коих постоянным участием поддерживалось и совершенствовалось это единственное у нас еженедельное медицинское издание»145.

В эти годы его назначение виделось уже не в том, чтобы овладеть западными знаниями и технологиями, а в том, чтобы «способствовать преимущественно распространению отечественной учено-медицинской деятельности»146. Судя по всему, газета активно содействовала национализации медицинской науки. В середине 1830-х годов она виделась как освобождение от культурной гегемонии Запада. Тогда Грум призывал коллег преисполниться национальным достоинством и перестать «раболепно представлять свои труды на суд иноземной расправы и благоговейно принимать надменные отзывы неродных нам Аристархов»147. А в 1850-е годы очевидное преимущество русской медицины виделось в российской отсталости и порожденной ею возможности безошибочно апроприировать мировые научные открытия. «Пользуясь всеми данными уже подготовленными, [мы] сортируем и выбираем из них более положительные, действуя, следовательно, эклектико-критически и не увлекаясь ни системами, ни личностями, ни тщеславным упрямством, столь вредным по своим последствиям. Направление, которое принимает наша медицина,- заверяла профессиональная элита,- есть казуистическое, то есть основанное на оценке положительных клинических опытов и наблюдений, при посредстве всех возможных пособий, доставляемых естественными науками»148. В этой интерпретации Запад представал в виде интеллектуального сырьевого поставщика для России. А история отечественной медицины виделась ее творцам своеобразной химической лабораторией, где «в руках дельных, образованных клиницистов всякий случай проходит сквозь фильтру этой научной ткани, оставляя на ней весь сор прежней схоластической пыли, и попадая в предварительно подготовленные пробирные сосуды, обрабатывается и испытывается всеми возможными реагентами»149. Такая метафора позволила снять с русских врачей комплекс вторичности.

Конечно, призывы и настроения лидеров ОРВ еще не дают оснований говорить об устоявшейся самоидентификации врача как общественного и научного деятеля или национально мыслящего эксперта. Для многих провинциальных лекарей эти мысли столичных коллег были еще «от лукавого». Более актуальной для них оставалась проблема доступа к профессиональным знаниям и материального выживания. И потому декан медицинского факультета Харьковского университета убеждал министерство не в профессиональных преимуществах своих воспитанников, а в необходимости их доучивания в западных университетах и приобщения к западным знаниям150. Ему вторил казанский ректор: «Мне кажется, – предлагал М.О. Ковалевский, – что каждый факультет, созывая всех своих преподавателей в особыя ученыя заседания, может образовать из себя как бы ученое общество… Наука тогда избегнет постыднаго застоя, более опытные преподаватели увлекут за собою начинающих трудиться на ученом поприще и откроют способ короче знакомиться со способностями молодых ученых, желающих посвятить себя учености. Тогда и медицинский факультет, вообще мало у нас пишущий, будет принужден из практических своих занятий извлекать самые утешительные результаты для исследования местных болезней и успешного их врачевания»151.

Тем не менее, деятельность ОРВ и направление «Друга здравия» были явным шагом профессионального сообщества в сторону общественной по своим интересам и национальной по своей идеологии медицины. Вероятно, оно и его издания могут быть рассмотрены в качестве прототипа модерных объединений такого рода152. Во всяком случае, они культивировали в своих членах и читателях чувство профессиональной солидарности. В этом контексте неудивительным кажется основание в 1836 году в Риге корпоративной кассы взаимопомощи «в пользу нуждающихся в пособии Рижских врачей, их вдов и сирот»153. В 1842 году император утвердил их устав, допустив в империи новую форму профессиональной самоорганизации и заключив своего рода «регулятивное соглашение» с местными врачами.

Выросшая за исследуемый период и на описываемой почве самоидентификация врачебного сообщества как автономного от власти и имеющего собственные профессиональные интересы впервые проявилась в текстах 1850-х годов. В них медики говорили о себе от имени «врачебного сословия, рассеянного по обширному пространству России»154. А между тем правительство по-прежнему обращалось к ним как к «медицинским чиновникам» или «медицинским чинам»155.

Итак, по всей видимости, 1830-1840-е годы - это переходный период в истории российской модерности. За это время произошло, с одной стороны, формирование нового понимания государственной власти и оформление соответствующих ему запросов; с другой стороны – появился слой экспертов, говорящих языком западной науки, но выполняющих задачи, поставленные имперским государством в российском контексте. Естественно, что наряду с этим врачи пытались воплощать в жизнь собственные взгляды, влиять на государство, повышать экспертный статус своего сообщества и формировать образ медицинского знания как основы рационального правления.

Поначалу прибывшие в Россию иностранные натуралисты по собственной инициативе, просто в силу той роли, которую они играли в местном обществе, осуществляли описание населения и местности с точки зрения здоровья людей, ратовали за рациональную организацию их жизни. И в этом виделась миссия европейского интеллектуала в условиях цивилизационного пограничья. С появлением поколения отечественных выпускников медицинских кафедр изменилась идентичность врачей-исследователей.

Их литературная активность была порождена тем, что в 1830-1840-е годы возник консенсус между правящей властью и интеллектуалами относительно необходимости другого типа знаний об империи и ее населении. Судя по инициативам профессорских советов, тогда на роль поставщиков такого знания претендовали представители разных дисциплин (географы, землеведы, политэкономы, статистики, историки). Однако только ученые врачи смогли мобилизоваться и провести комплексную экспертизу империи. Почему именно они? Потому что их специальность была синтетической и мировоззренческой. Потому что государство специально их взращивало и имело на них виды. Потому что они были встроены в систему полицейского государства, причем в отличие от прусских камералистов, видели в этом не только выгоду, но и своё призвание. Потому что в отличие от ситуации в России XVIII века, о которой писал М. Раев, их университетское образование позволило сформировать универсалистский дискурс, который совпадал с дискурсом государственным. Потому что врачи были самым многочисленным профессиональным сообществом России, создавшим благодаря помощи и заинтересованности властей плотную коммуникативную сеть. Потому что в силу специфики их государственной службы в России у них сформировалось ощущение собственной избранности и призванности («элитная солидарность»).





1 Исследование выполнено при финансовой поддержке Российского фонда фундаментальных исследований (РФФИ) проект 71-06-00466а

2 Взгляд на состояние медицины в России// Друг здравия. 1833, №3. С.18.

3 Взгляд на состояние медицины в России// Друг здравия. 1833, №3. С.18.

4 Взгляд на состояние медицины в России// Друг здравия. 1833, №3. С.18.

5 Центральный исторический музей города Москвы (далее ЦИАМ) Ф.418. Оп.350. Д.93 «Медико-топографическое описание Вятской губернии, составленное Константином Доброхотовым» 1843 Л.6-6об.

6 Медико-топографические сведения о Санкт-Петербурге за 1833 год// Друг здравия. 1834, №52. С.409.

7 Renner A. Wissenschaftstransfer ins Zarenreich: Bemerkungen zum Forschungsstand am Beispiel der Medizingeschichte// Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. 2005. Vol.53, N1. P.64-85; Renner A. Medizinische Aufklarung und die ‘Zivilisierung’ Russlands im 18.Jahrhundert// Zeitschrift fur Historische Forschung. 2007. Bd.34. S.33-65; Renner A. Progress through Power? Medical Practitioners in Eighteenth-century Russia as an Imperial Elite// Acta Slavica Iaponica. Tomus 27, 2009. Renner A. Russische Autokratie und Europaeische Medizin: organizierter wissenstransfer im 18.Jahrhundert. Koeln, Univ., Habil.-Schr., 2008. 422 s.

8 Медикализация – политический процесс, в котором социальный контроль реализуется посредством медицинского языка, врачебного наблюдения, сотрудничества с выпускниками медицинских кафедр и с помощью медицинских технологий. См об этом: Conrad P. Medicalization and Social Control // Annual Review of Sociology.1992, Vol.18. P.209-232; Conrad P., Schneider J. Deviance and Medicalization: From Badness to Sickness. St Louis, 1980. P.245-252; Turner B.S. Medical Power and Social Knowledge. Newbury Park, Calif., 1987. Применительно к России: Engelstein L. The Keys to Happiness. Sex and Search for Modernity in Fin-de-Siecle Russia. Ithaca and London, 1992 (русский перевод: Энгельштейн Л. Ключи счастья. Секс и поиски путей обновления России на рубже XIX-XX веков. М., 1996); Russian Moderniy. Politics, Knowledge, Practices/ Ed. By D.L. Hoffmann, Y. Katsonis. New York, 2000; Могильнер М. Homo imperii. История физической антропологии в России (конец XIX- начало XX в.) М., 2008; Beer D. Renovating Russia. The Human Sciences and the Fate of Liberal Modernity, 1880-1930. Ithaca and London, 2008.

9 Greenwood E. ‘Attributes of a Profession’ // Social Work. 1957. № 2, 45-55; Wilensky H. The Professionalisation of Everyone? // American Journal of Sociology. 1964. № 70, 137-58; Goode W. ‘Encroachment, charlatanism and the emerging profession: psychology, sociology and medicine’ // American Sociological Review. 1960. № 25. P.902-14; Barber B. ‘Some Problems in the Sociology of Professions’ // Daedalus. 1963. № 92, P.669-88.

10 Becker H. ‘The Nature of a Profession’ // National Society for the Study of Education (ed) Education for the Professions. Chicago: University of Chicago, 1962; Hughes E. Professions // Daedalus. 1963. № 92. P.655-68.

11 Braverman H. Labour and Monopoly Capital: the Degradation of Work in the Twentieth Century. N. Y.: Monthly Review Press, 1974; Poulantzas N. Classes in Contemporary Capitalism. L.: Left Books, 1975.

12 Foucault M. Madness and Civilization. L.: Tavistock, 1973; Foucault M. Discipline and Punish: the Birth of the Prison. Harmondsworth: Penguin, 1979.

13 Arney W. Power and Profession of Obstetrics. L.: University of Chicago Press, 1982; Nettleton S. Power, Pain and Dentistry. Buckingham: Open University Press, 1992.

14 Johnson T. ‘Governmentality and the institutionalisation of Expertise’ // Johnson T., Larkin G. and Saks M. (eds) Health Professions and the State in Europe. L.: Routledge, 1995

15 Saks M. ‘Professions, Markets and Public Responsibility’ // Dent M., O’Neill M., Bagley C. (eds) Professions, New Public Management and the European Welfare State, Stoke-on-trent: Straffordshire University Press, 1999.

16 Russia’s missing middle class: the professions in Russian History/ Ed. By H.Balzer. NY-L, Sharpe, 1996; О профессиональном дискурсе см: McClelland Ch. E. The German experience of professionalization: modern learned professions and their organizations from the early 19th century to the Hitler era. Cambridge etc., 1991; German Professions, 1800-1950. Ed. by G.Cocks, K.H. Jarausch. NY-Oxford, Oxford University Press, 1990.

17 Институциональным воплощением этого тренда стали следующие конференции: Science and medicine in the multinational empires of Central and Eastern Europe. Conference

: data -> 2011
2011 -> Программа дисциплины Компьютерная лингвистика для направления 010400. 68 «Прикладная математика и информатика» подготовки магистров
2011 -> А. И. Зыкин 1 курс Кубик Рубика. Требуется описать группу вращений и допустимые положения кубика. Задача
2011 -> Дэвид Ванн, Томас X. Нэйлор, Джон Де Грааф Потреблятство. Болезнь, угрожающая миру
2011 -> Мирча Элиаде йога: бессмертие и свобода
2011 -> Что изучает этнология?
2011 -> П зз избранные философские произведения
2011 -> Психология. Журнал Высшей школы экономики. 2006. Т. 3, № С. 102-110
2011 -> Том первый: от каменного века до элевсинских мистерий


  1   2   3


База данных защищена авторским правом ©stomatologo.ru 2017
обратиться к администрации

    Главная страница